Как ни странно, лорд Дэвид улыбался, словно речь Ферриса его позабавила. Энтони поглядел на него краешком глаза, и неожиданно его пронзила кошмарная мысль. Может, он все понял превратно? Может, этот хлыщ вовсе не тот, за кого себя выдает? Может, герцогиня обвела его вокруг пальца, и этот неуклюжий красавчик на самом деле ее любовник? Так или иначе, уже поздно что-либо менять. Энтони себя одернул. Опасно иметь столь богатое воображение. Да, он ужасный ревнивец, и это его беда. Сейчас главное — ничего не испортить; спектакль, который он затеял, еще предстоит доиграть до конца.

Феррис повернулся к судьям, встав левым боком к молодому человеку так, чтобы не видеть его лица.

— Милорды, — тихим отчетливым голосом произнес он, — надеюсь, я отдал дань уважения суду. Если…

— Дань уважения вы отдали, — растягивая слова, протянул лорд Дэвид, — но дому Тремонтенов этого мало. Если мы на минуту забудем о медоточивых речах дракон-канцлера, я бы хотел обратить внимание присутствующих, что лорд Феррис солгал Сент-Виру и пытался опорочить доброе имя своей служанки.

Феррис улыбнулся про себя. Юный поборник равноправия. Мальчишка прожил в Приречье слишком долго и позабыл, что суду наплевать на то, как Энтони использовал своих слуг. Если же перед ним новый избранник Дианы, герцогине еще долго придется прививать ему терпеливость и политическую прозорливость — сейчас любой мог заметить, что лорд Дэвид придает слишком большое значение мелочам. Сент-Вир, с другой стороны, являл собой само воплощение спокойствия, глаза мечника выражали лишь вежливый интерес. Феррис с сожалением осознавал, что потерял в его лице сильного помощника. У мечника была изумительная выдержка.

— Прошу прощения у дома Тремонтенов, — мрачно произнес Феррис, — однако я не нахожу постыдными поступки, о которых только что упомянул лорд Дэвид. Наказание определит суд, что же касается… — Когда присутствующие увидели, что делает лорд Феррис, по залу пронесся вздох. Мантия из синего бархата, украшенная изображением дракона, теперь свободно свисала с плеч Энтони. Аккуратно, не торопясь, он расстегнул последние пуговицы и снял ее с себя. Со всей осторожностью лорд Феррис сложил одеяние, стараясь держать его так, чтобы края не касались пола. Энтони остался в чулках, бриджах и белой рубахе с широкими рукавами и высоким воротником — прикрывавшими то же, что и мантия, но производившими далеко не столь величественное впечатление. Алек бесстыдно разглядывал Ферриса.

Энтони оставался хладнокровным. Несмотря на весь ужас момента, он им наслаждался. Так или иначе, это была политика. С каждым самоуничижительным поступком он склонял на свою сторону все больше сочувствующих. Всему есть предел, и, когда Феррис его достигнет, к нему проявят сострадание. И вот благодаря этому состраданию он вновь начнет свой путь к вершинам власти.