Зазвенел дверной звонок. Он наигрывал знакомый мотивчик «Ваше благородие, Госпожа Удача».

Вторя про себя мелодии, я приблизился к двери, тихо шагая по толстому роскошному ковру, которым был устлан мой номер. Спрятаться? Прыгнуть? Забаррикадироваться? Или просто стоять и ждать людей в черном, пассивно сдаться, когда они начнут свою мрачную и кровавую работу по Принятию Мер?

Песенка окончилась. Я протянул руку к ручке и повернул ее.

Я открыл дверь.

Она стояла там, глядя на меня.

Я разинул рот.

Она сказала:

— Вы не пригласите меня войти?

Я выдавил из себя приглашение.

Она вошла в номер, огляделась и спросила:

— У вас есть кухня?

Я сказал, что есть. Я заметил кухню три дня назад, когда осматривал номер, но не пользовался ею. Я не был уверен, работают ли еще кухонные приборы или их отключили, есть ли запасы в кладовой и скоропортящиеся продукты в холодильнике.

Она сказала:

— Можно попить чего-нибудь холодного? Я бы сейчас не отказалась от стакана вкусного шоколадного молока.

Она была рыжая, то, что называется клубничная блондинка, с косичками и веснушками, на ней была красно-белая ковбойка, бледно-голубой комбинезон и истрепанные ботинки.

Я знал, кто она такая.

Это была Госпожа Удача.

Ей было лет десять-одиннадцать, от силы двенадцать. Она пришла сюда ко мне, и она была чудесным ребенком. Она могла быть моей дочкой от первой или второй жены, если бы у нас вообще были дети. Или она могла быть вашей маленькой сестренкой, или любимой племянницей, или соседской девочкой.

Но я знал, что она была Госпожа Удача.