– Как?!

Мама выпустила утюг. Он остался стоять на гладильной доске, из-под железной подошвы с шипением валил пар, придавая утюгу сходство с паровозом.

– Значит, там действительно секта?

– Нет. Я не хочу ничего менять.

– Ты обещала вернуться!

– Я не обещала.

– Что они с тобой сделали?

– Ничего.

– Я напишу заявление в милицию. Сегодня же.

– О чем? Я совершеннолетняя.

– Тебя отравили? Загипнотизировали? Круговая порука?

– Ма, это длилось два года. Ты ничего не замечала?!

Мама отступила.

Только что она готова была наступать, сражаться, отстаивать. Теперь ее будто ударили палкой по голове.

– Два года, – жестко повторила Сашка. – Уже ничего нельзя вернуть.

Мама смотрела на нее, как сквозь мокрое стекло. Будто очертания Сашкиного лица колебались перед ней, оплывали и сглаживались.

Из-под подошвы утюга поднимался теперь черный дым. Сашка с усилием отклеила утюг от доски; на голубой детской рубашечке осталась жженая отметина.

– У тебя теперь новая жизнь, – безжалостно продолжала Сашка. – Новый муж, новый ребенок, новое счастье. И у меня тоже другая жизнь. Я не собираюсь уходить навсегда, но тебе не стоит ничего мне навязывать. Не пытайся выяснить, что там в Торпе. Там все в порядке, можешь мне поверить.

В комнате заплакал ребенок. Наверное, Сашка говорила слишком громко. Мама вздрогнула, но продолжала смотреть на Сашку.

– Мне жаль, что так вышло, – сказала Сашка, глядя на прожженное пятно на рубашке. – Но обратного хода нет. Извини.