Не все очхи пали духом, нас пытались контратаковать. Мою роту раздербанили повзводно и послали гасить прорывы. Кавалерия Союза так и не усвоила урок, раз за разом попадая в одну и ту же ловушку. «Монки» и огонь «калашей» косили наступающих, наши потери были ничтожными. Обстреляв колонну, мы обычно уходили: в дальнейших действиях не было нужды. Лишь у госпиталя я повел взвод в атаку. Оставить уцелевших очхи возле сестричек и раненых было нельзя: выместили б злобу. В том бою ранили многих, зацепило и меня. В который раз спасли «броники»: они выдерживали пулю 12-го калибра…

Армия гнала врага, пока фронт не спрессовался. У Союза остался плацдарм: километров двадцать в ширину и десять в глубину. Здесь они окопались и вознамерились стоять. Ливенцов не погнал людей под снаряды. Плацдарм окружили и окопались. Канонерские лодки и мониторы Новой России, обогнув материк, стали патрулировать море у плацдарма. Подвоз боеприпасов окруженным резко сократился, возможность эвакуации не просматривалась вовсе. Запертых на плацдарме очхи ждала незавидная участь. Бои гремели лишь на севере. Невзирая на потери, очхи атаковали пограничные укрепления. Их отбивали, но они не унимались. Говорили, что там командует лично Курочкин.

Работы нам не стало, роту отозвали в Петроград. Мы возвращались домой: сотня уцелевших солдат и офицеров. Обстрелянные, спаянные, пережившие горечь потерь и радость побед. В обтрепанном камуфляже, в разбитых ботинках, многие со шрамами или в повязках, но все, как один, с наградами. Офицеры — с орденами Святого Георгия, солдаты и унтеры — с крестами. Трое выслужили полный бант. Ни в одной части не было столько награжденных, ни о ком так часто не писали газеты. За подчиненных я более не волновался: не пропадут! Любой командир оторвет их с руками. Роту можно довести до полного штата или развернуть в батальон или даже полк — это не проблема. Есть кому учить новобранцев, есть кому вести их в бой. Рика хоть сейчас ставь ротным, другие офицеры не хуже. Из унтеров выйдут командиры взводов. Служба моя завершалась.

В казарме я привел себя в порядок и отправился навестить общежитие имени монаха Бертольда Шварца или же Воронью Слободку — я не знал, во что превратился мой дом. Поразмыслив, я решил зайти с черного хода: в коммуналках парадный обычно забивают. Я нырнул в подворотню и немедленно увидел давнюю знакомую. Катя тащила кота, держа его за передние лапы и прижимая спиной к себе. Задние лапы и хвост Васьки болтались в воздухе, вид у недавнего наглеца был ошарашенный. Я остановился полюбоваться картинкой, но в этот момент из дверей выскочили пацаны. Их намерения читались на лицах.