– Нет худа без добра.

– Пожалуй. Но я остался лицом к лицу со своей фобией. Я старался найти причины, научиться работать с ней. К счастью, при диагностике врач ошибся, он подумал, что это была клаустрофобия. Конечно, от нее я быстро «вылечился», и на криминалистике блестяще прошел все тесты. Я уже умел маскировать свои проблемы. Я научился сдерживать силу приступов. Сейчас я могу спокойно находиться в одном помещении с беременной, мне не душно. Но – недолго. Не больше двух часов. И при условии, что мне не нужно будет дотрагиваться до женщины. Поэтому нормальный брак для меня невозможен. Моя жена захочет иметь детей. А я не вынесу нескольких месяцев, когда беременность уже станет заметной. Наверняка моя жена решит, что я пренебрегаю ею. Начнутся ссоры, отношения испортятся.

– Но ты ведь можешь все объяснить, как объяснил мне.

– Делла, я не хочу чувствовать себя ущербным. Не хочу, чтобы жена беспокоилась, настаивала бы на визитах к врачу. Это все унизительно.

– Можно жениться на бесплодной.

– Тогда она будет чувствовать себя ущербной. Делла, не говори глупостей. Браки должны заключаться по любви, а не по сочетанию недостатков.

– И надежды на излечение у тебя никакой, так?

Он помолчал.

– Трудно сказать. Несмотря на бодрые заверения врачей, фобии лечатся тяжело, долго, и далеко не всегда бывает результат. Должен сказать, я не очень-то много внимания уделял этому вопросу. Я добился, что смог на достаточном для работы уровне владеть собой, – и на этом остановился. Время от времени я возвращаюсь к своей фобии, предпринимаю какие-то попытки излечиться, убеждаюсь, что результата нет… Последний раз это было перед самым отлетом на Саттанг, когда я виделся с Джеймсом Оршаном.

– Я переслала ему чип Фирса Ситона, да.

– Нет-нет, мы по другому вопросу встречались. Чип он получил, когда я уже неделю, как был в космосе. Он написал мне, пообещал сохранить чип до моего возвращения. А работал я с копией, которую ты прислала… Есть одна вещь, не знаю, тебе сказали или нет. У него другая фамилия, но это такая же история, как у Алистера Торна. Только Джейми взял фамилию жены. Он Маккинби по матери и Ванденберг по отцу.

Я чуть не застонала.

– Ты знаешь, что произошло с моей прабабушкой Дженнифер. Когда ее второго мужа убили, у нее был годовалый сын – Скотт-старший. Мой дед. Но Дженнифер решила, что надо обязательно второго ребенка, чтобы заполнить пустоту в сердце. Все члены нашего клана оставляют в Банке Воспроизводства свои клетки. На всякий случай. И у ее мужа была такая ячейка. Естественно, жены имеют к ним доступ. Она пошла. Родилась девочка, Лора. Очень странная девочка. Нет, искусственное оплодотворение тут ни при чем. Мой младший брат Скотт родился обычным порядком, а – с теми же странностями. Видимо, это наша фамильная черта. Лора была очень религиозной. Она чуралась общества, и в двадцать лет ее отпустили в монастырь. А через два года она приехала в Пиблс с ребенком на руках. Она вышла замуж за Андреаса Ванденберга. Двоюродного деда Макса, к слову. В семье был скандал – одним словом, ее выгнали. Не то чтобы совсем, просто сказали, чтоб даже не думала мужа приводить. Она ушла. А когда моя мама училась в университете, то ей показался смутно знакомым очень молодой преподаватель. Разговорились. Он представился Джеймсом Оршаном. Тогда-то мы и узнали подоплеку и окончание той истории. Андреас Ванденберг служил в армии. Он взял отпуск для венчания, потом вернулся на службу. И погиб чуть не в первый день. Лора родила. Она была вдовой, когда приехала в Пиблс. Но ее даже ни о чем не спросили. А она была слишком гордой, чтобы попрекнуть родную мать. И ведь ей нечего было стыдиться, вообще нечего. Андреас был одним из лучших Бергов. Абсолютно, кристально честный и добрый человек. Мы его не знали, он всегда держался на периферии. А Лора осталась одна. Она сумела отправить сына – Джеймса Маккинби Ванденберга – в университет. Он и сам много работал. Конечно, потом дед спохватился, его та история мучила, так что Оршану клинику, фактически, подарили. Но он того достоин. Действительно же гениальный врач. Сам он не заработал бы, и сколько женщин остались бы несчастными? Но Джеймс, хоть и примирился с семьей, отказался возвращать родовое имя и требует, чтобы его воспринимали самого по себе.