– А Лора? – тихо спросила я.

– Лора так и осталась чудачкой. Она не хотела разговаривать со своей матерью, их мирил мой отец. Лора сказала, что мечтает о закрытой школе для девочек, но не примет ее от потомков своей матери. Ее построил мой отец. Отличная школа. В сельской Шотландии, вид на Бен-Невис. Лора счастлива, ей больше ничего не нужно. Внуков обожает… и не только своих, – Август засмеялся. – Ира училась в той школе. И теперь считается одной из самых тонко воспитанных и образованных дам высшего света. Если у тебя родится девочка, я все-таки настою, чтобы ты отдала ее туда. Лучше, чем Лора, ее не воспитает никто.

Я только вздохнула.

– И вот ему я рассказал про свою фобию. Я был у многих врачей. Бесполезно. Джеймс мне сказал, что мой случай в принципе излечим. У меня было очень мало времени. Но он сумел докопаться до истоков. Честно говоря, они совершенно безрадостные. Для нормальной семейной жизни я не гожусь. Должно быть, мама тебе рассказывала – у меня должен был быть еще один брат. Эдуард. Он умер на второй день жизни. Такое бывает один раз на миллион, десять миллионов случаев. И такое случилось с нами. Его уронили в клинике. На глазах у мамы. Там не понадобилась ни реанимация, ничего. Сразу. А несколько лет спустя я играл со Скоттом-младшим, ему был годик. Поднял его над головой, хотя мне было всего-то шесть. И уронил. На глазах у мамы.

Август осторожно поправил мои волосы, которые лезли ему в лицо.

– Меня никогда в жизни не наказывали физически. Бывало, что накладывали «санкции» – запрет на сладкое, к которому я равнодушен, или даже домашний арест. На меня даже не кричали до шести лет. Я бы хотел сказать, что не помню, как это было, но было ужасно… Нет. Я все прекрасно помню. Помню, как отец оттаскивал от меня маму, а Ира, маленькая Ира, ей всего-то было два, плакала и пыталась защитить меня. У Скотта даже синяка не было. В общем-то, ничего, кроме пары шлепков да множества слов, мне не досталось. Но меня это потрясло. Как же так, меня наказали! Я ведь не нарочно, это случайно вышло, и никто не пострадал, Скотт, конечно, завопил, но очень быстро успокоился. Да я его в клумбу уронил, только что вскопанную, на мягкую землю. Я даже первое время думал, что дело в испорченной клумбе, а не в том, что Скотт упал. А потом был один эпизод. Вот его я забыл и сумел вспомнить только на сеансе у Джеймса. Прошло буквально два дня. Мама отвозила меня в школу, парковалась она всегда на соседней улице, и дальше мы шли пешком. Навстречу шла женщина с огромным животом. Шла тяжело, ей было душно и плохо. Я спросил у мамы – что с ней, она больна, почему у нее такой огромный живот? Мама мне объяснила. Нормально объяснила! Она сказала: эта женщина – мама, а живот большой, потому что внутри там ребенок, может быть, такой же мальчик, как я. Или девочка, такая же, как моя сестра. – Август помолчал. – Это детская фантазия. Она очень причудливая. Мне показалось, что там такой же большой мальчик, как я. Ведь живот был просто огромный. И его туда посадили за плохое поведение. Если я буду плохо себя вести, со мной сделают то же самое. И мальчик в этом животе, наверное, тоже не сделал ничего особенного, как не делал я. А сейчас ему там нечем дышать, ведь в животе нет воздуха, и он задыхается, а выйти не может. Не помню, что было дальше. Очнулся я в клинике. И я точно знаю, что этот эпизод выпал из моей памяти, он совершенно не мешал мне жить. Я видел беременных после этого, никакой реакции. Пока в университете Анна случайно не прислонилась ко мне животом.