Хорошо, что Ронту не успел воспользоваться перстнем как ключом. Это была моя «Мертвая рука». При обычном просмотре ничего не происходило. Но при попытке использовать перстень в качестве ключа к оборонным системам Клариона активизировался другой вирус. Он захватывал всю информацию, которая хранилась на чипе и браслете оператора, присоединял к ней данные, которые предоставил Энрике Вальдес и которые хранились на этом же кристалле, и отправлял пакет генералу Лайону Маккинби, копии – его жене Мелви Сатис-Маккинби и сенатору Кимберли Тако, нашему послу в Шанхае. Я долго думала, не сбросить ли копию еще и шанхайской императрице, но отказалась от этой мысли. Такой шаг уже можно приравнять к государственной измене: мало ли что хранится в тайниках оператора. Я не сомневалась, что перстень окажется в руках главаря – он никому бы его не доверил. Точно так же я не сомневалась, что главарь – высокопоставленный чиновник, имеющий доступ как минимум к части наших оборонных секретов. Не стоит делиться ими с диссидой. Даже если диссида прямо сейчас белая, пушистая и вроде как на стороне всех честных людей.

Вот в общих чертах и вся моя история.

Август о своих подвигах толком и не говорил. Ему было уже так худо, что он старался не открывать глаза. Только пожаловался:

– Делла, она была такая красивая. Я залюбовался. Мне не хотелось ее портить. Но другого выхода не оставалось. – Помолчал. – У Чужих невероятное чувство прекрасного. Хотелось бы мне дожить до того дня, когда мы сможем выйти за пределы галактики. Я мечтаю увидеть мир, который был их Домом.

В Беер-Шеве нас уже ждали. Августа сразу отвезли на исследования, я осталась ждать в приемной. Через три часа меня позвали в палату. Врач сказал, что оперировать лучше прямо сегодня, тогда, возможно, удастся спасти кое-какие поврежденные, но еще не окончательно убитые сосуды. Август подписал согласие на операцию.

Наступала ночь. Я ждала. Иногда проваливалась в дремоту, но тут же просыпалась. Я начинала вздрагивать от самых слабых звуков, как от удара – верный признак нервного истощения.

Августа сняли с операционного стола около полуночи. Я села около его койки, как много лет назад, взяла за руку. Знала, что он спит – но часть его сознания слышит меня, чувствует, что я рядом. Давным-давно один умный врач сказал мне, что для человека нет ничего хуже, чем одиночество. Я хотела, чтобы Август знал – он не один.

А под утро почти бесшумно откатились двери, и в палату вошел очень знакомый человек – увидеть которого я ожидала меньше всего на свете. Черно-белое, в масть ласточки, монашеское облачение, выбритая тонзура, молодое лицо с тонкими чертами.