– Горе заставляет нас делать и говорить безумные вещи, – тихо сказал Алистер. – Джеймс тебя поймет, я уверен. Никто не ждет от тебя любезности и отзывчивости в день, когда умер твой отец.

– Все не так просто, – прошептала Корделия. – С Кортаной творится что-то неладное.

Алистер поморгал.

– С Кортаной? Ты сейчас волнуешься об этой железке?

– В последний раз, когда мне нужно было сражаться… только не спрашивай, где и с кем, я не могу тебе сказать… рукоять внезапно раскалилась, как будто лежала на угольях. Держать меч было невозможно. Я выронила его, и если бы Джеймс не поспешил мне на помощь, меня бы здесь сейчас не было.

– Когда это произошло? – Алистер был потрясен. – Если это правда…

– Это правда, и случилось недавно, и теперь… я знаю почему, – продолжала Корделия, не глядя на брата. – Потому, что я недостойна меча Велунда.

– Недостойна? Во имя всего святого, откуда у тебя такие мысли?

«Моя жизнь – ложь. Мой брак – фальшивый. Каждый раз, когда я разговариваю с Джеймсом и притворяюсь, будто не люблю его, я лгу ему в глаза».

Вслух она лишь сказала:

– Мне нужно, чтобы ты взял Кортану себе, Алистер. Меч отказался от меня.

– Это смешно! – сердито воскликнул Алистер. – Если что-то и не так, то дело не в тебе, а в мече.

– Но…

– Отнеси меч Безмолвным Братьям, попроси их обследовать его. Корделия, я не возьму Кортану. Ты полноправная владелица этого оружия. – Он поднялся. – А теперь тебе нужно поспать. Я вижу, что ты устала.

Грейс, 1899

Грейс,

1899

– Я собираюсь попросить мальчишку Эрондейлов прийти и обрезать колючки, – небрежно заметила Татьяна однажды утром, после завтрака.

Грейс ничего не ответила. Прошло два года, но иногда она тосковала по тому времени, которое они провели в Париже – тогда ей удалось заслужить одобрение матери и даже нечто вроде благосклонности. Когда они вернулись, Татьяна запретила Грейс рассказывать Джессу подробности их светской жизни, и девочка согласилась. Ей тоже не хотелось, чтобы Джесс узнал о том, что она сделала. Она понимала, что это вызовет у него возмущение, и мысль о размолвке с братом причиняла ей боль. Она знала, что Джесс никогда не стал бы подчинять себе волю другого человека, даже если бы мать велела ему сделать это. Но их нельзя было сравнивать. Татьяна ни за что на свете не подняла бы руку на родного сына, не отдала бы его во власть черного мага. У Татьяны были разные правила для сына и дочери, и Грейс знала, что спорить бессмысленно.

Татьяна взглянула в окно, на ограду парка.