Если Марта и навещала Маргаритку, то с Дамианом как-то разминывалась. Однажды он увидал, как Марта садится в машину и отъезжает от больницы вместе с мужчиной – прическа довольно длинная, одет в отличный костюм из ангоры, оживленно разговаривает. Да, у Марты собственная жизнь. А у него жена в Ирландии и пока еще не родившийся ребенок в больничном отделении, которое называется «Пондишерри» в честь славного индийского города…

И все же Маргаритка прибежала к Марте, когда у нее, неожиданно рано, стали отходить воды. Марта, не доверяя каретам «скорой помощи», усадила Маргаритку к себе в авто и примчала в больницу Святого Пантелеимона. Маргаритка, чье тело вздымалось и опадало, чье лицо было иссиня-белым, все твердила, вцепившись Марте в рукав: «Только не уходите. Только, пожалуйста, не уходите». Сотрудники приемного покоя срочно вызвали доктора Нанджувейни, а та в свою очередь лично призвала Дамиана. Он явился и увидел, как Маргаритка впилась в Марту: «Только, пожалуйста, не уходите!» Марта смотрела на Дамиана. Может быть, существует какое-то этическое препятствие для его участия в том, что вот-вот начнется? Ей показалось, что нервы его на самом последнем пределе, он лишь каким-то чудесным, противоестественным образом властвует над собой.

– Хорошо-хорошо, я останусь, – сказала Марта Маргаритке. – Хочу посмотреть ребеночка.

– Не будет никакого ребеночка… – заголосила та. – Все пойдет неправильно, я знаю. С самого начала я это знала… – И завыла совсем в голос, на волне схватки и боли: – Помрет дитя, помрет, и я тоже сдохну, сдохну… Он-то, кто сделал, знает, что так и будет! Знает!..

Ее увезли на каталке. Марта обратилась к Дамиану:

– Ей больно. Она сама не понимает, что говорит…

– Очень даже понимает.

– Я слышала, женщины во время родов еще не то кричат…

– Конечно. Это не беда. Любой акушер такое слышит. Худо то, что она и впрямь думает, что умрет. Это я теперь только разглядел. Раньше мне невдомек было. Вот ведь человек… я ее совершенно не чувствую… не понимаю, что у нее на уме и на сердце… не понимаю абсолютно.

– Можно мне остаться?

– Вроде как незачем.

– Но она же ко мне пришла.

Он чуть не закричал: вот именно! Она к вам пришла, она, а не я! А мне к вам из-за нее теперь заказано, навсегда заказано! Усилием воли переключился на дела акушерские:

– Пойду посмотрю, как там она.

Роды у Маргаритки были долгие и ужасные. И сама она усугубляла все тем, что принялась испускать из себя наружу весь страх и ярость, накопившиеся за девять месяцев: стонала, кричала, вопила – и тужилась, тужилась без перерыва, понапрасну. Анестезия была не показана – как бы не повредить малышке, сердечко бьется неровно… И пошел-то ребенок неудачно, как бы не с подвывихом плеча?.. Доктор Нанджувейни запаниковала не на шутку и, совершенно забыв про этику, про какие-то там причины, почему нельзя привлекать Дамиана, так к нему и припала. Кончилось все тем, что он сам – медленно, осмотрительно и умело – принял живого младенца. Принял не потому, что был отец, а просто потому, что в этот час во всей больнице он оказался единственным врачом, которому трудные роды по уму. Он зашил опасный разрыв шейки, отвел бледные пряди с покрытого испариной лба Маргаритки, сосчитал пульс и подумал: где-то теперь, после долгожданного укола, странствует душа этой девочки, разрешившейся наконец от бремени, упавшей в мирное забытье?.. А ведь он и вправду – чуть ее не убил…