– Нэрроу!

Кричали с улицы, где уже наступила ночь. Монтроуз выглянул в окно. Перед домом стояли три автомобиля, и фары освещали с десяток человек. Толпа простолюдинов, зато вооруженных.

– Нэрроу! – снова крикнул главарь. – Бери своих двух ниггеров и выходи!

Через дорогу собирались зеваки, в том числе женщины и дети.

Один из мужчин щелкал зажигалкой. Затем подпалил тряпку, заткнутую в горлышко бутылки из-под «колы». Монтроуз бессильно наблюдал, как бутылка летит к окну, и вдруг оцепенение спало. Он успел увернуться от брызнувшего стекла. Коктейль Молотова влетел на середину гостиной, и ковер перед камином занялся.

Генри Уинтроп остался в кресле, лишь вертел головой, пытаясь встретиться взглядом с Монтроузом. На лице его застыла печаль и обида.

– Я не знал, – говорил он. – Клянусь, я не знал.

Раздался очередной выстрел, голова Уинтропа дернулась, и он безжизненно обмяк. Монтроуз оттолкнул кресло, вскочил и прижался спиной к стене рядом с окном.

Пожар быстро разгорался, отрезая путь к отступлению; дым клубами уходил под потолок. Монтроуз прикрыл лицо платком. Он уже собирался прыгать через огонь, как вдруг увидел перед камином женщину с мальчиком. Они стояли, как мертвецы: глаза закрыты, руки сложены на груди.

Снаружи продолжали стрелять. Монтроуз инстинктивно пригнулся. Когда он снова поднял голову, женщины и мальчика уже не было. Вместо них, прямо посреди пожара высился огромный чернокожий мужчина. Глаза его были открыты и наполнены горьким гневом, таким родным и знакомым.

– Папа? Это ты?! – спросил Монтроуз, отнимая от лица платок.

Улисс Тернер что-то горячо внушал сыну, однако слова тонули в пламени. Монтроуз наклонился ближе, чтобы расслышать, но жар был нестерпимым. Простолюдины продолжали стрелять, гостиная наполнялась дымом, а он так и стоял, беспомощный и не понимающий.

* * *

– Пап?

Следы в снегу привели Аттикуса к заднему крыльцу дома Нэрроу. Он поднялся по ступенькам, осторожно перешагнул через провал. Дверной проем был заколочен двумя досками крест-накрест, но саму дверь высадили, поэтому можно проползти внутрь.

– Пап, ты где? – снова позвал Аттикус, стоя посреди разоренной кухни.

– Тут я.

Пол перед камином провалился, как и кусок потолка. Сквозь щели в забитых окнах пробивался свет, и Аттикус увидел, что отец сидит в углу гостиной на стуле без одной ножки. Он склонился вперед и в вытянутых руках сжимал какой-то сверток.

– Как ты туда попал?