Мне казалось, что пули нас не задели. Я боли не чувствовал, да и отец не сбился с шага. Он пробежал еще где-то с квартал, а потом вдруг остановился. Осторожно поставил меня на землю, оперся рукой мне на плечо, как будто хотел отдышаться. И упал.

Мы были на лужайке перед чьим-то домом. Хозяева услышали мои крики, зажегся свет. Я увидел, что пуля попала отцу в бок и изо рта у него сочится кровь. А еще – взгляд. В его глазах застыл ужас. Непостижимый страх. Я был тогда слишком маленький и не понимал. Мне показалось, что он боится умирать, но я ошибся. Только когда у меня самого родился сын – сын, который не хочет слушаться, – я все понял.

Он боялся не за себя, а за меня. Он хотел меня защитить. И у него получилось: он спас мне жизнь, вынес из той перестрелки. Однако ночь еще не кончилась, а он знал, что больше не сможет меня прикрывать. Вот в чем был ужас: весь мир против твоего сына, а ты не в силах ему помочь. Нет ничего хуже. Ничего.

Монтроуз сморгнул непрошеные слезы и потряс головой, будто выходя из транса. В проеме, ведущем на кухню, стояла женщина, прижимая к себе ребенка. Видя ее испуганное лицо, Монтроуз хотел извиниться, что рассказывает в их доме такие ужасы, но ее супруг, наоборот, наклонился ближе, еще не утолив свой голод.

– И он умер? – спросил Генри Уинтроп.

– Да, умер, – ответил Монтроуз.

* * *

За окном по-прежнему было лето, но небо порозовело и золотилось, а тени на траве вытянулись. Монтроуз, с усилием отгоняя видения полыхающей Талсы, даже не удивился, что здесь уже свечерело.

– Эх, если бы мой отец был таким, – сказал Генри Уинтроп.

– В том-то все и дело, что мой отец таким был, – с ударением на последнее слово произнес Монтроуз. Он вытер глаза рукой. – Ну, а вы мне что расскажете? Каков был ваш отец?

– Любопытный, – ответил Уинтроп-младший. – Его можно описать и другими словами, но главное качество именно это: неутолимое любопытство. Он хотел знать все и обо всем. За свою жизнь человек не в состоянии столько узнать. Поэтому, чтобы иметь достаточно времени, мой отец решил добиться бессмертия – и какого-никакого всемогущества.

В какой-то степени это было даже забавно. Отец свел знакомство с людьми, которые называли себя рационалистами. Учеными. Натурфилософами. Любые разговоры о сверхъестественном у них считались признаком недалекого ума. При этом они тоже желали стать богами, хоть и отрицали саму идею Господа, считая ее выдумкой для невежд.

Мой отец отличался от них большей широтой взглядов. Он не чурался невежественности, если с ее помощью можно добиться результата, и именно поэтому сошелся с моей матерью. Она была ведьмой и не стеснялась себя так называть. Она вполне открыто верила в богов, чудеса и магию, и через нее отец понял, что его цель достижима, хотя бы в теории. В конце концов мама поплатилась. Сначала здоровьем, а потом и жизнью.