Дважды в неделю она позволяет себе принять лишку, и тогда, воняя мокрыми памперсами, нетвердой походкой направляется к винному магазину, а по воскресеньям сопровождает мужа в Джексонвиль, где тот заделался пастором в одной церкви – из тех, где прихожане дергаются и орут, как припадочные. В остальное время она, опустив жалюзи, сидит дома и под вопли своих отпрысков потягивает джин с грейпфрутовым соком. При этом телек в ее доме вечно орет на полную громкость, заглушая двадцать первый век.

Сандрин говорит, что это самое большее, что мне здесь светит, если только я не помогу ей или она не поможет мне. Учитывая мою репутацию, все может быть гораздо хуже.

– Сгинь на фиг! – говорю я ей.

– Я только это и делаю, – отвечает Сандрин.

* * *

Моя репутация попала под огонь с той стороны, с какой можно было ожидать. Мальчишки, которым я не даю притронуться к себе даже пальцем, пишут мое имя на стенах туалетов и рассказывают о том, что я с ними делала – хотя о таких вещах знают лишь понаслышке. Всякий раз увидев меня, они дружно начинают петь «Луи, Луи, Луи». Луи – это сокращение от Луизы. Это имя пристало ко мне еще в начальной школе, потому что я была сорванцом, и с тех пор, когда они затягивали эту дурацкую песню, я пыталась убедить моих друзей укоротить это прозвище и звать меня Элль. Не то, чтобы это пение сильно доставало меня… но оно все равно действует мне на нервы. В любом случае, в будущем я непременно возьму себе имя Элль. Старые привычки отмирают с трудом. Наверно, пока я зависаю здесь, в Дюбарри, мне придется мириться с «Луи».

Мать как-то раз призналась мне, что те вещи, которые рассказывают обо мне, заставляют ее плакать по ночам. На что я ответила:

– Извини, моя комната напротив твоей, но я ни разу не слышала, чтобы из нее доносилось что-то похожее на плач. Зато, судя по скрипу кровати, ты трахаешься с Бобби Денбо. Или с Крэгом Сеттлмайром. Я вечно их путаю.

– Я взрослая женщина! И имею право на личную жизнь!

– Как же, как же, – ответила я.

Мой школьный психолог, Джуди Дженретт, не раз выражала искренную озабоченность по поводу моей половой распущенности, считая ее следствием низкой самооценки. Со своей стороны, я пыталась задавить эту ее обеспокоенность в самом зародыше, уверяя ее, что с самооценкой у меня все в порядке. Но судя по ее плотно сжатым губам и дрожащему подбородку, я заподозрила, что она видела во мне себя в юном возрасте и пыталась подавить Ужасный Секрет, который терзал ее и по сей день. Прежде чем я успела это предотвратить, она выплеснула на меня печальную историю своей подростковой беременности и ее последствий. Таких историй на женском телеканале я насмотрелась около десятка, правда, в этой обошлось без горячих парней.