Ради нее она готова убивать.

Эмма Булл. Мое поколение

Эмма Булл. Мое поколение

Танит Ли. Почему свет?

Танит Ли. Почему свет?

Часть первая

Часть первая

Мое первое воспоминание – это страх света.

Коридор был сырым и темным, с потолка капала вода, и мать несла меня на руках, хотя к тому времени я уже умела ходить. Мне было три года или чуть меньше. Матери было страшно. Она была поглощена ужасом, и дрожала, а ее кожа издавала слабый металлический запах, хотя металлом от нее раньше никогда не пахло. Ее руки были холодны, как лед. Я чувствовала это, даже сквозь толстый платок, в который она завернула меня. Она снова и снова повторяла: «Все в порядке, детка. Все в порядке. Все будет хорошо. Вот увидишь. Всего минуту, только одну. Все будет в порядке».

К тому времени я тоже была изрядно напугана. Я плакала и, думаю даже, обмочилась, хотя с самого младенчества за мной подобного не водилось.

Затем проход свернул в бок и уперся в высокие железные ворота – теперь я знаю, что это железо. В то время оно показалось мне выгоревшим углем.

– О, Боже! – воскликнула мать.

Однако она вытянула руку и толкнула ворота. С визгливым ржавым скрежетом те приоткрылись – лишь настолько, чтобы нам пройти внутрь.

Я могла бы увидеть огромный сад рядом с домом, где я играла. Но это был не сад. Это была возвышенность, огражденная низкой каменной стеной и кривой шеренгой тополей. Они казались почти черными, а не зелеными, как те деревья в саду, подсвеченные домашними светильниками. В небе что-то происходило, и это нечто делало тополя такими черными. Я решила, что это восход луны, но знала, что луна была совсем новой, ведь только полная луна способна так сильно размывать темноту. Звезды были водянистыми и голубыми, слабыми, как гаснущее пламя газовой горелки.

Мать стояла там, прямо за железными воротами, держала меня и вся дрожала.

– Все в порядке… потерпи минуточку… всего только минуточку…

Внезапно что-то случилось.

Это было похоже на грозу – замедленная вспышка молнии, которая вырастала из темноты. Сначала бледная, потом серебристая, а потом подобная золоту. Это было похоже на высокую трубную ноту или первые аккорды некоего великолепного концерта.

Я сидела прямо на руках матери, даже когда ее била дрожь. Думаю, она даже клацала зубами. Но я лишь еще шире открыла глаза. Мои губы раскрылись, словно я приготовилась напиться неожиданным светом.

Он походил на огромный золотой цветок и как будто бурлил, а от него к небу медленно поднимались огромные облака – бронзовые, винно-красные, розовые. Затем отовсюду послышался оглушительный шум, шорох и шелест – странное попискивание, карканье, и трели – птичье пение, – только тогда я этого не знала.