Долгое время было тихо. Так долго, что Палбр подумал – Эблон больше не вернется. Но потом раздался его рёв, такой громкий и полный такого страдания, что и гном, и дракон подпрыгнули, оба одновременно оттолкнулись от стен и развернулись к двери – и оба, не глядя друг на друга, сгорбились и вернулись туда, где стояли.

Прошло еще очень много времени, свет солнца над пещерой стал закатным, красно-сиреневым, и, наконец, на лестнице послышались шаги. Медленные, трудные.

Эблон Пылюга дотащился до верхней комнаты башни нога за ногу, лицо его было в поту, отросшая в странствиях борода – в крови от прокушенной губы, под глазами – черные круги. В крови была и его одежда. Двигался он скованно, морщась от боли.

Ни на кого не глядя, подошел к стене маленькой комнаты, и та послушно разъехалась перед ним.

– Значит, держим путь в пещеру близ Масдулага, – проговорил Пылюга сдавленным голосом, поглядел на рычаги, в которых прежде ничего не понимал, и заключил: – Это будет нетрудно.

– Это разве то, к чему ты стремился? – хрипло спросил его напряженную спину Илидор, и голос дракона был вовсе не змейским и не шипящим – обыкновенным, только бесконечно усталым и расстроенным.

– А что это, по-твоему? – Эблон, морщась, обернулся, поднял руку и ткнул пальцем в окно. – Свет отца-солнце будет надо мной, пока я жив, и я понесу его в темнейшие углы подземий. Я всегда буду знать, куда иду! И никаких больше машин для того, кто там… кто там их ждёт. Ты только попробуй мне возразить хоть словом, дракон!

И дракон ни словом не возразил.

17.1

На складе было тихо – такая просторная, разреженная, необязательная тишина, готовая в любой миг похрустеть шорохом шагов или прокатить по своей спине долгий высокий звук: к примеру, лязг упавшего инструмента, эхо от которого будет еще долго трепыхаться в верхних слоях тишины.

Годомар тихо вошел в распахнутые двери, не в силах отделаться от ощущения, будто те сейчас схлопнутся у него за спиной. Двери, конечно, остались недвижимы. И недвижимыми остались два тела во дворе, истыканные копьями стреломётов – тела уже коченели, и было бы неплохо поскорее отдать их лаве, пока не появились призраки. Рукатый подумал об этом и едва не рассмеялся – пропасть, какая же ерунда лезет в голову! Его товарищи погибли, пытаясь не пустить Фрюга к складу (ну как еще это объяснить?), а он думает, как бы побыстрее избавиться от их тел.

Рукатый шел между узкими рядами стеллажей – нарочно выбрал обходной путь к площадке здоровяка, совсем ему не хотелось показываться на открытых участках склада. Он понятия не имел, что собирается делать, когда дойдет. Убеждать Шестерню? Тот настолько свихнулся, что пренебрег даже словами своего короля, куда уж словам Рукатого! Остановить его силой? Механисты даже оружия не носили, а драться с Фрюгом на кулаках – да кто ж такое выдержит? Разве только здоровяк, машина величиной с полкомнаты, увешанная пилами и дисками, может и имела бы какие-то шансы на победу. Найло, этот уморительный эльф, предлагал Годомару позвать со сторожевых башен механистов вместе с их стреломётами и стражими змеями, да и самому взять за поводок какую-нибудь машину – да, точно, это звучало как отличный план. Отличный план для уморительного эльфа, потому как гномы-то знают: боевые и стражие машины – стадные существа, иначе из них нельзя было бы составить действенное войско, а генерал машинного стада и войска – глава гильдии. Попробуй направить машины против него же.