Транс Майка продолжался долго, ведь нужно было грокнуть многое, нужно было распутать концы головоломки и вобрать их в свой рост – и то, что он узрел, услышал и прочувствовал в храме Архангела Фостера (а не только в критической точке, когда они с Дигби оказались один на один, лицом к лицу), и то, почему сенатор Бун вызывал у него опасливую настороженность, и почему мисс Дон Ардент казалась братом по воде – хотя и не была братом по воде, – и дух добра, исходивший ото всего этого прыганья вверх и вниз и завывания и столь неполно им грокнутый…

И разговоры Джубала, по пути туда и обратно, – именно эти разговоры беспокоили больше всего. Майк изучал их, сравнивал с тем, чему учили его в родном гнезде, пытался навести мосты между двумя бесконечно далекими языками – тем, на котором он думал, и тем, на котором он только еще учился думать. Наибольшие затруднения вызывало раз за разом повторявшееся Джубалом слово «церковь»; ни одно марсианское понятие ему не соответствовало – разве что взять слова «церковь» и «поклонение», «Бог» и «паства» и еще много других и отождествить их, все вместе, с целостью одного-единственного, известного с самого начала ожидания взросления слова… а затем перевести это понятие назад на английский, сконцентрировать его во фразе, отвергнутой (но – по разным причинам) и Джубалом, и Махмудом, и Дигби.

Ты еси Бог. Получалось некое приближение, довольно приличное, хотя и лишенное однозначности, неизбежности исходного марсианского понятия. Майк одновременно произнес про себя английскую фразу и марсианское слово; ощущение гроканья усилилось. Он начал делать это снова и снова, словно ученик, повторяющий, что драгоценность находится в лотосе, и ушел в нирвану.

Незадолго до полуночи Майк ускорил сердцебиение, начал дышать, мельком пробежался по телу – все ли в порядке, распрямился и сел. Тревоги и усталости как не бывало, их сменили ясность мыслей и легкая, ничем не замутненная радость; он видел впереди огромное количество дел – и был к ним готов.

Кроме того, Майк почувствовал чисто щенячью потребность в обществе, такую же сильную, как недавняя потребность в одиночестве и покое. Он вышел в коридор – и был несказанно рад наткнуться там на одного из братьев.

– Привет!

– О! Привет, Майк. Ты, смотрю, совсем как огурчик.

– Я чувствую себя отлично. А где все?

– Спят, где же еще. Бен и Стинки улетели, с час уже назад, ну и все расползлись по койкам.

– А-а… – разочарованно кивнул Майк; ему очень хотелось объяснить брату Махмуду свое новое гроканье.

– Да и мне бы тоже полагалось, только вот захотелось поесть. Ты-то, случаем, не голодный?