– Конечно. Я голодный.

– Еще бы, ты же не ужинал. Пошли, там в холодильнике осталась почти целая курица; пошарим, так и еще что-нибудь найдем.

Они спустились вниз и нагрузили поднос едой.

– Пошли наружу. Воздух сейчас – как парное молоко.

– Хорошая мысль, – согласился Майк.

– Так тепло, что купаться можно. Настоящее бабье лето. Подожди, я зажгу там свет.

– А не надо, – отмахнулся Майк. – Давай поднос мне.

Он видел в почти полной темноте. Джубал говорил, что это, наверное, из-за условий, в которых он вырос, и Майк грокал, что это правда, и грокал еще, что это не вся правда, – приемные отцы учили его видеть. Что касается ночи, сам он чувствовал бы себя вполне хорошо даже нагишом на вершине Эвереста, однако успел уже узнать, что земные братья плохо выдерживают изменения температуры и давления, и относился к этой слабости с сочувственным пониманием. Так что холода Майк не боялся, наоборот – ему не терпелось увидеть снег, собственными глазами убедиться, что – как пишут в книжках – каждый крохотный кристаллик воды жизни обладает собственной, неповторимой индивидуальностью, походить по этому белому пуху босиком, поваляться в нем…

Но пока что он вполне удовлетворялся теплой ночью и еще более теплым, приятным обществом брата по воде.

– О’кей, бери. А я ограничусь подводными лампами, света хватит, как-нибудь кусок мимо рта не пронесем.

– Хорошо.

Майк любил свет, пробивающийся сквозь зеленоватую воду, дробящийся в вечно изменчивом орнаменте ряби; он не назвал бы, подобно людям, такое освещение таинственным, но зато ощущал в нем красоту, добро.

Поев рядом с бассейном, братья по воде легли на траву и стали смотреть на звезды.

– А вон Марс. Как, Майк, я не ошибаюсь, это правда Марс? А может – Антарес?

– Марс.

– Майк? А что сейчас делается на Марсе?

Майк помедлил; бедность английского языка не позволяла ответить на такой – очень неопределенно поставленный – вопрос.

– На той стороне, что ближе к горизонту, – в Южном полушарии – сейчас весна. Растениям объясняют, как расти.

– Учат растения расти?