— Мы и так потеряли слишком многих, — сказал тот, обращаясь не к одному только Дитриху, ибо на это откликнулась Пастушка:

— Трое погибли от холода, один из них ребенок, прежде чем ты хотя бы попытался… войти в деревню. И затем…

— Алхимик, — добавил Скребун.

— Не произноси его имя, — предупредил Гроссвальд главного философа. — Я не желаю видеть, как еще одна жизнь оборвется — причем так бессмысленно!

— Если жест Ганса напрасен, — возразила Пастушка, — зачем мы вообще заботимся о собственных жизнях?

Гроссвальд замахнулся на нее, но крэнкерин ловким движением отразила удар, словно рыцарь, парировавший выпад меча. Оба сдержались, но смотрели друг на друга искоса, насколько так можно было сказать об их чудных глазах.

— Неужели ты рассчитывал питаться от щедрот герра Манфреда, — настаивал Дитрих, — ничем не отблагодарив его? Разве не дал он тебе пищу и кров зимой?

— Ты смеешься над нами, — сказал Гроссвальд, стряхивая руку, которую Скребун предупреждающе положил на его плечо.

— Я не знал, что Ганс мог действовать вопреки твоим повелениям, — сказал Дитрих. — Разве покорность вышестоящему не записана в атомах вашей плоти?

Скребун, выдававший доселе свое возбуждение только покачиванием на месте, быстро протянул руку, сдерживая Гроссвальда.

— Я отвечу на это, Увалень. — Дитрих отметил про себя то, что тот использовал уменьшительную форму. Среди взрослых это означало либо проявление нежности, либо снисхождения, а крэнки, судя по наблюдениям пастора, особой нежностью друг к другу не отличались.

— Атомы нашей плоти, — пояснил философ, — предписывают нам… вкус… к покорности вышестоящим. Но голодный может поститься, а мы умерить страсть к покорности. У нас есть поговорка, которая гласит: «Подчиняйся приказу, пока ты не силен настолько, чтобы его ослушаться». И другая: «Власть ограничивается пределами досягаемости».

Он совсем по-человечьи кивнул в сторону отошедшей в угол комнаты Пастушки.

— И очень многое зависит, — отозвалась та, — от того, кто отдает приказы.

Увалень окаменел на мгновение, затем внезапно ринулся наружу, да так, что дверные петли жалобно скрипнули.

— Понимаю, — сказал Дитрих, закрыв за ним дверь.

— Неужели? — сказала Пастушка. — Меня мучает вопрос. Может ли человек поститься вечно, или же голод в итоге повергнет его в отчаяние?

* * *