– Сколько всего можно было бы сказать о свободе сейчас, верно? – Слова погребальщика были язвительны до смерти, но тон оставался бесстрастным. – Тогда так: я отвечу на вопрос, а ты замолвишь за меня словечко. Если наниматель не согласится, то таков мой жребий, по рукам?

///

Исварох вернулся обратно в сад, перешёл из мира холодной смерти в тепло и сонное блаженство. Новые последователи спали на мягких травах, убаюканные шёпотом ветра в кронах и жужжанием добрых пчёл, но слепца этим было не отвлечь. Снаружи, на границе сада, он обнаружил белого мула с гербами Святого Престола на седле.

– Где тебя носило?

– Почему ты не рядом с мальчишкой? – ответил он вопросом на вопрос.

– Он разговаривает со жрецом, попросил меня побродить в сторонке, доходимец неблагодарный.

Обадайя сидел под оливой, а перед ним был незнакомец.

– Опиши его.

– Хм? Мелкий, плюгавый, бессмысленный человечек, серый-серый, совершенно никчёмный. Зовут его… как-то… Маркус?

Исварох сорвался с места, плащ остался позади, мечи с визгом покинули ножны. Он оказался над сгорбленной фигуркой и хотел было рассечь большую голову с тонзурой, когда Обадайя приказал:

– Остановись. Спрячь мечи.

Серый монах спокойно поднялся и обернулся к погребальщику. Слепец не мог этого знать, но живо представлял взгляд пары круглых глаз, похожих на отблески полной луны в ночном пруду.

– Благословен час нашей встречи, Исварох, – прозвучало сухо, бесстрастно, без толики страха. – Рад, что вы живы. Я, как понимаете, тоже ещё жив.

– И это поправимо, – прохрипел мечник, которого душила ярость.

– Разумеется. Но то в воле Господа-Кузнеца. Надеюсь, вы сможете простить меня?

– Не надейся!

– Жаль. Но это и понятно. Я тоже не смог себя простить. – Серый монашек повернулся к Обадайе. – Ваше письмо будет доставлено в руки его Высокопреосвященства монсеньора Сфорана. Да прибудет с вами Господь.

– Да прибудет Он и с тобой, фра Маркус.