Многим кардиналам казалось, что от Себастьянова хабита несло вонью горелого мяса. Это было странно, ведь она распространялась по столице уже много месяцев, – пока горели на кострах тела. Можно было бы привыкнуть уж, однако, присутствие брата Себастьяна… внушало.

– Мне ведомо, – пролаял петрианец очень хрипло, – что события последних месяцев обеспокоили вас, монсеньоры! Тем ценнее для Господа-Кузнеца ваша вера и терпение, ибо Последние Времена уже наступили!

Трижды драгоценный посох Глецимакс приподнялся и грянул об пол.

– Скорее! – воскликнул брат Себастьян. – Торопитесь!

Некоторые кардиналы съёжились, другие послали взгляды, полные мольбы архидиакону. Лодовико Сфорана сидел прямо, почти статуя, высеченная в камне, спокойный облик, сложенные «домиком» пальцы, чуть прикрытые глаза.

– Где же вы?! – надрывался Великий Инвестигатор, пока в дверях не появились четыре солдата Церковного Караула. – Наконец-то!

Дюжие воины в сером несли на плечах перекладины, к которым крепилась металлическая клетка, опутанная цепями. Ноша с грохотом опустилась на пол, двое обнажили мечи и встали между ней и столом, двое других принялись разматывать и натягивать цепи через решётки. Сквозь лязг металла изнутри доносилось завывание, кто-то хрипел и рычал, выхаркивал богохульства.

– Открывайте! – велел брат Себастьян.

Часть клетки упала на мраморный пол и наружу выметнулось нечто. Звонко натянулись цепи, тело, закованное в кандалы, дёрнулось в прыжке и рухнуло.

– Смотрите внимательно, монсеньоры!

На полу корчился человек поразительного уродства. Обрывки одежды, свисавшие с его тела, пропитывала зловонная сукровица, треть всей плоти покрывала бугристая зелено-коричневая короста, из которой высовывались иглы; лицо существа, наполовину человеческое, искажала некая хворь, безобразное уродство: рот растягивался, в широкую пасть, меж зубов тянулись слюнные нити, а левый глаз был огромен и пульсировал разными цветами. Из пор урода капало пахучее масло, на толстой шее сверкала золотая цепь с медальоном и самоцветами.

– Перед вами Дерджемил Лукаш, – говорил брат Себастьян, – гетман войска Левдонского и предводитель левдонской шляхты. Когда его заковывали и сажали в клетку, Лукаш не отличался от человека, но за время пути духовная гниль проявила истинное лицо сей твари. Узрев, что послание верховного инвестигатора не было преувеличением, я начал прижигать рану, однако, было уже слишком поздно. Гниль текла в жилах юго-западного дворянства, их души оказались изувечены, тела с трудом держали видимость здоровья, но запах… эту вонь невозможно скрыть. Осквернённые церкви, осквернённые кметы, осквернённая земля. В Диморисе мы увидели всё: каннибализм, жертвоприношения детей, оргии, полные тошнотворной грязи. Поздно было отделять зёрна от плевел, огонь пожрал всех, дабы Господь выбрал чистых и поверг во прах осквернённых.