– Они снаружи, монсеньор, ставят стены из частокола, укрепляют походный лагерь, будто готовятся к зимовке. При этом простолюдины всё прибывают.

Архидиакон неспешно покинул кресло, вернулся на балкон, к солнцу. Колокола продолжали петь прощальную песнь и это наводило пытливый разум на некоторые размышления. Лодовико Сфорана вновь задумался о первом дне зимы, о снеге, идущем с чистых небес, о мессии, который явился, когда Бог призвал к себе понтифика.

– Интересно, – сказал кардинал, – что значит этот снег?

– Монсеньор?

– Белый саван скорби? Или же Господь-Кузнец устилает грязь белизной под стопами своего нового избранника? Как толковать?

Секретарь молчал, ошарашенный столь крамольными речами. Впрочем, кто он был такой, чтобы перечить измышления князя Церкви?

– Если донесения правдивы, то скоро этому юноше не понадобится поддержка извне. Если он способен изгонять Пегую и растить хлеб на камнях, то горожане сами внесут его в Синрезар[36] и наденут Папское Оплечье.

– М-монсеньор?..

– Нельзя винить их, люди измучены голодом, болезнью, друг другом. Даже здесь, в сердце Амлотианства, они начали думать, что Господь-Кузнец забыл их. Непозволительно, страшно.

Кардинал Сфорана перевёл взгляд на город и восхитился картиной. Великий Астергаце уже много месяцев казался плоть от плоти куском Пекла: чёрный от грязи и копоти, с огромными ночными кострами, в которых горели трупы; горожане сражались на его улицах словно обезумевшие демоны. А теперь всё это скрывала искристая белизна. Город перешёл обратно на сторону Господа-Кузнеца, очистился. Разумеется, беды никуда не исчезли, только преумножились, и всё же…

– Нет.

– Монсеньор?

– Мы пошлём к нему наблюдателя. Открыто. Пусть то будет человек, искушённый, чьи глаза видят всякую фальшь в душе. Есть один подобный, наделённый ясным взором, инвестигатор, петрианец, несгибаемый аскет. Пиши, Лусио.

* * *

Величие соборов соседствовало с убожеством трущоб, ангелы возвышались на улицах и следили за людьми своими каменными глазами; на храмовых стенах горельефы изображали святых, творивших чудеса, а на шпилях сверкало золото. Холодный воздух дрожал от колокольного звона, а под ногами хлюпала зловонная жижа. В этом городе перемешивались грязь и возвышенный идеал, бессмертие и тлен, надежда и отчаяние. Снаружи Астергаце казался пристанищем небожителей, но внутри он был громадным запутанным кошмаров, который давил на Улву со всех сторон. Даже небо стало казаться ей низким и тяжёлым.

Они шли, сопровождаемые снегопадом и растущим числом горожан. Эти стремились к Обадайе как мотыльки к горящей свече, зачарованные, трепещущие. Не пройдёт много времени прежде чем в них тоже начнёт гореть пламень «святого духа». Юноша брёл словно бы бесцельно, шагал по кривым улочкам, слушал колокола и вой. Люди сыпались из домов, рыдали, рвали волосы на головах. Северянка то и дело хваталась за клинок, но Исварох останавливал её.