Он видел ее, видел не однажды: она мелькала вдали ярким пятном среди темных опасностей леса и, судя по всему, чувствовала себя как дома; как-то она стояла одна, задумавшись, в тигрово-полосатой тени (еще немного, и он бы поклялся, что это она), в другой раз спешила прочь в сопровождении жавшихся к ее ногам мелких тварей; на Оберона она не оглянулась, но зато его заметил один из ее спутников: остренькие ушки, желтые глаза, бессмысленная улыбка зверька. Она неизменно спешила куда-то еще, а он, пытаясь ее догнать, всякий раз упускал из виду.

Он бы позвал ее, если бы не забыл имя. Чтобы подстегнуть свою память, он называл буквы алфавита, но они оборачивались мокрым мхом, пышным папоротником, раковиной улитки, копытцем фавна; все звуки, казалось, взывали к ней, но не называли ее имени. И потому она исчезала, не заметив его, и он только углублялся и углублялся.

Теперь Оберон достиг центра, но и там не обнаружил ее — каково бы ни было ее имя.

Смуглые груди? Что-то смуглое. Лавр или паутина, что-то вроде этого; ежевика, или чего-то чуток, или весь котелок.

— Ну вот, — заявил Фред Сэвидж, — похоже, дальше я не пойду.

Его пончо сделалось заскорузлым и рваным, штанины превратились в лохмотья; из ветхих галош торчали пальцы. Он попробовал оторвать ногу от земли, но не смог. Голые пальцы зарылись в почву.

— Подожди, — сказал Оберон.

— Ничего не поделаешь. Дрозды в волосах моих свили гнездо[419]. Недурно. О’кей.

— Пойдем. Без тебя я не смогу.

— Иду-иду, — отозвался Фред, покрываясь побегами. — Всё иду, всё веду. Только с места не схожу. — Меж его больших, укоренившихся в земле пальцев выскочили внезапно полчища бурых грибов. Оберон перевел взгляд выше, еще выше. Суставы пальцев удваивались, утраивались, дробились на сотни отростков. — Эй, парень. День напролет глядеть на Господа Бога, понимаешь? Мне бы уловить луч-другой, ты уж на меня не серчай. — Его лицо запрокинулось назад, исчезая в стволе, тысячи зеленых пальцев потянулись к верхушкам деревьев.

Оберон схватился за ствол.

— Нет, — взмолился он, — черт возьми, нет.

Он беспомощно сел у ног Фреда. Теперь он уж точно пропал. Какое же дурацкое, дурацкое безумство желаний привело его сюда, где ее нет, в это ничье княжество, где она никогда не была, где он забыл о ней все, кроме своей к ней тяги. Оберон в отчаянии спрятал голову в ладонях.

— Эй, — произнесло дерево деревянным голосом. — Эй, да будет тебе. Я дам совет. Послушай.

Оберон вскинул голову.

— Лишь смелому, — произнес Фред, — да, лишь смелому наградой красота[420].

Оберон стоял неподвижно. Слезы проделали две дорожки на его грязных щеках.