Там всегда Весна: но ему хотелось еще и зимы, пасмурных дней и дождя. Он желал всего без изъятия: своего очага, долгих воспоминаний и тех событий, которые их породили, своих маленьких удовольствий и огорчений тоже. Он желал смерти, о которой в последнее время часто размышлял, и места среди других, кого сам когда-то предал земле.
Смоки поднял взгляд. В оконном стекле, среди созвездия отраженных лампочек, поднялась луна. Это был не более чем месяц, хрупкий и белый. Когда луна сделается полной, в день середины лета, они отправятся в путь.
Рай. Мир Где-то Еще.
На самом деле Смоки ничего не имел против того, что рассказывается некая длинная Повесть, примирился даже с тем, что в нее кто-то вплел его жизнь; ему хотелось только, чтобы Повесть продолжалась, не останавливалась, чтобы ее неведомые рассказчики бормотали без конца, усыпили его своими чуть слышными анекдотами и сопровождали бы своим говором его могильный сон. Он не желал, чтобы его дергали, ошеломляли высшими выводами, печальными и страшными, к которым он был не готов. И еще он не желал, чтобы у него отнимали жену.
Смоки не желал, чтобы его уводили маршем в другой мир, недоступный его воображению; в некий маленький мир, который не может быть таким большим, как этот.
Тот мир не может вместить все времена года в их полноте, все радости, все печали. Не может вместить историю его пяти чувств и все то, что они узнали.
Он не вместит и того, что составляло его мир; не говоря уже о большем.
Смоки поднял глаза. Занавески на окне пошевелились.
— Элис? — спросил он.
Уронив тяжелую книгу на пол, Смоки встал. Подошел к высокому окну и выглянул наружу. Обнесенный стеной сад был темным вестибюлем, за открытой дверью в стене открывался залитый лунным светом дерн и туманный вечер.
— Элис?