Потом мы проснулись. Не было солдата, не было спекулянта в фуражке, не было Мулиных чемоданов. Мой лежал на полу, открытый и пустой. Кроме того, кто-то побывал в наших карманах и унёс из них всё, даже шелуху от семечек.

Я сел, задумчив собою. Мне было непонятно, пойдёт ли вору впрок начало романа об Александре Втором. Сердце скребло об утрату, но больше не умирало, нет.

Муля же хихикал, как сумасшедший. У него были деньги, у этого Мули. Николаевки были у него и даже настоящее серебро. Они были зашиты в подкладке рукавов, в неудобных местах, куда не добрались пальцы солдата и спекулянта. Мы смогли купить на станции пирожки с картошкой. И самогон, не пахнущий мазутом. Я добыл этот самогон на станции, я сделал это.

Мы ели и пили, а я пытал Мулю Цинципера, за откуда у него деньги. Я это знал, и он знал, что я это знаю. Но мне было важно, чтобы он сказал.

– Ты молодой негодяй, Цинципер! – кричал я. – Ты продал гравюры!

– Да, – отвечал Цинципер с гордостью висельника. – Я продал гравюры. Теперь мой отец проклянул меня, и пусть проклянул.

– Ты не знаешь русского языка, Муля, – говорил я ему. – Такого слова нет – «проклянул». Русские говорят «проклял».

– Что ты знаешь о русских? – визжал Цинципер. – Что может понимать о русских какой-то там Джонсон? Это просто смешно, Жорж!

– Меня зовут Георгий, моя мать – русская дворянка, а ещё я набью тебе морду, твою жидовскую морду, – сказал я Цинциперу.

И мы выпили ещё и ещё.

+ + +

В Одессе было ветрено. Муле захотелось сладкого.

Мне тоже захотелось сладкого. В большой кондитерской нам предложили крохотные пирожные по цене золота. Мы отказались покупать такие пирожные. Продавщицы показывали на нас ногтями и хохотали так, как умеют хохотать только продавщицы. Мы выскочили оттуда, со стыда пунцовые, как пунцовые розы.

Потом нам попалась небольшая лавочка, пахнущая мукой. Огромная женщина держала её, огромная женщина с горбом вместо носа и глазами цвета июньской ночи.

Муля подошёл к прилавку и стал спрашивать цены. Он увидел мацу и спросил, что это за вафли.

Цинципер не знал за евреев ничего. Но его лицо было лицом еврея.

Женщина посмотрела на него особенным способом и закричала:

– Посмотрите на него! Он не знает, что это такое! Покажите мне вашу маму, шобы я могла в неё сказать! Он не знает, что это такое! Покажите мне вашу маму!

Мы бежали, а в спину нам неслось – «покажите мне вашу маму!»

+ + +