Он возник не сразу, но вдруг – то есть превысил порог моего внимания внезапно, но вместе со вспыхнувшим во мне осознанием того,

что я, оказывается, давно уже слышу его, но доселе почему-то не отделял от привычного гула собственных мыслей. Но теперь они разделились, и звук стал в полном смысле посторонним. Это был шум повозки, стук копыт и обрывки весёлой песни.

Постепенно стали различимы и слова. Три голоса поочерёдно восхваляли яйцо, находя в нём всё новые и новые совершенства. Его называли и ароматным, и благодатным, и сокровенным, и иным, грубым словом, но тоже выражающим восхищение. Нечто подобное могли бы исполнить средневековые школяры, которым ритор задал поучительный урок: найти великое в малом и воспеть его. Я также припомнил Лукианову «Похвалу мухе», а потом, по сложной ассоциации, цитируемую им пиндаровскую оду – «начиная, помни – лик творенья надо сделать светлым». Всё это помогло мне кое-как отвлечься, пока за спиной не грянул ржач, топ и рёв:

– Огроменное яйцо, неухватное – а бывает ведь яйцо мегаваттное! Мегаваттное яйцо, серебристое – а бывает ведь яйцо шелковистое! Шелковистое яйцо – очень нежное, а бывает ведь яйцо и небрежное! Вот небрежное яйцо, беззаботное, а бывает ведь яйцо и улёт…

Кто-то громко фыркнул, заглушив последние звуки. В вечернем воздухе пахнуло крепким конским потом. «Людская молвь и конский топ» – тут же отозвалось во мне. Топ, пот: слова-перевёртыши, не лишённые своего рода низкого, бытового символизма, жалкого подобия высокого зеркала ROMA – AMOR. Впрочем, почва Рима камениста, как заметил Мандельштам, а римская любовь бесплодна, как писал Вальтер Минц. В последнюю цитату запала какая-то соринка. Чуть задержав обычный поток мыслей, я вытянул её: оказалось, это я, увлёкшись, спутал имена двух классических народов. Минц, увы, сказал банальную пошлость, из тех, которыми утешают себя стареющие pedes, не успевшие к сорокалетию обзавестись средствами на регулярную аренду крепких и небрезгливых ramoneurs. Тут же мне вспомнилось магриттовское ceci n’est pas une pipe – точнее, обязательно вспомнилось бы, если б меня снова не отвлекли.

– Неухватное яйцо, неприличное – а бывает ведь яйцо поэтичное! – голос был другой, слова другие, но смысл от этого не изменился. Точнее, поправил я себя, не изменился денотат – то, на что указывали все эти слова: само Яйцо, столь многогранное – а бывает ведь яйцо и желанное, тут же ответило мне подсознание. Это было слишком механистично, чтобы быть забавным – всё равно что расчёсывать бороду вилкой, чтобы фраппировать окружающих. Мелко – тут вдруг я вспомнил про какого-то Хоботова, о котором не знал решительно ничего, кроме некоей эвентуальной связи этого курьёзного имени с представлением о чём-то неглубоком, ущербном. Истинно ли оно, это представление? – на этот вопрос я ответить себе не смог, как ни старался.