– Фабержовое яйцо, пятачковое – а бывает ведь яйцо двухочковое!

Эти слова вызвали у меня не столько недоумение, сколько возмущение. Я представлял себе аукционные цены на изделия Фаберже и отдавал себе отчёт в том, что пятачковыми их может назвать только миллиардер или безумец – что, увы, в современном мире стало почти синонимами, ибо богатство превратилось в род безумия, как и всё то, что когда-то было не только желанным, но и осмысленным, а ныне потеряло всякий смысл. Нечто подобное произошло с родовитостью, потом со знатностью, а в недалёком будущем случится и с последними ценностями рода людского – умом и образованностью. Как обычно, я утешился мыслью, что всего этого уже не увижу.

– Двухочковое яйцо – подзаборное! А бывает ведь яйцо и проворное! – на этот раз песня гремела действительно над самым ухом, так что я невольно сделал шаг в сторону и оглянулся. Напрасно – пейзаж нисколько не изменился, и даже сладостная тишина златого полудня – нет, вечера, но тишина в нём сохранялась полудённая – не была ничем потревожена. Она оставалась всё той же тишиною, а грохот и крик существовали отдельно от неё, сами по себе. Да, я их слышал, и даже лучше, чем хотелось бы – но они всё-таки не касались ни меня, ни мира вокруг.

– Суета сует и всяческая суета, – констатировал я.

– Вы так считаете? Тпрррруууу! – закричал чей-то голос. Он показался мне далёким, очень далёким – хотя все слова звучали совершенно отчётливо.

Я услышал стук, бряк, шум останавливающегося экипажа. Потом – осторожные шаги.

– То-то же мне было как-то не по себе, – сообщил голос. – Я вас искал. Но не думал, что найду именно здесь.

– Мы знакомы? – поинтересовался я, недовольный тем, что меня оторвали от размышлений.

– Вряд ли, – сказал голос. – И, наверное, познакомиться не сможем.

– Почему? – не понял я.

– Хорошо, давайте попробуем. Начнём с вас. Вы кто?

Я задумался – не над самим вопросом, а над тем, как лучше выразить словами совершенно ясное мне.

– Прежде всего, я – spiritus liber, то есть свободный дух, если подобная латынь дозволительна. И тем самым – брат всех свободных духом, Bruder des freien Geistes, если немецкий здесь сколько-нибудь уместен. Я не причисляю себя ни к одной школе, секте или религии и почитаю только разум и присущие ему добродетели. Не ученик и не учитель, я одинок и вечно зелен живой жизнью, подобно листу, который держу в руке, – тут я залюбовался зелёным кленовым листом, который, оказывается, нёс с собой как некий талисман – или напоминание о чём-то; как мне тогда показалось – о какой-то книге.