— Упрям темный братец твой.

— Иначе самим собой не был бы.

И верно: всегда поступал Кощей по-своему. Когда на заре мира война случилась между чистью и нечистью, именно он подготовил нападение так, чтобы не пострадал мир Яви, и война была проиграна темным воинством. При этом все ловко устроил, ни одна гадючка не догадалась, кто оказался виной поражения, корону свою не потерял и трон под ним даже не пошатнулся.

Только не все даже Бессмертному ведомо и желая проучить ученика своего, неминуемо учил он и себя самого. Многое мог бы поведать Белобог, да не Велесу. И Кощею не стал бы рассказывать тоже, ведь и он ценил волю свободную выше всего на свете.

* * *

Вот и домишко на окраине деревенской. Однако прежде, чем явиться туда, Ворон на ветку дуба сел: дух перевести да подумать, как поступить. Не любил Влад неволи. Перо он подарил, чтобы знать, когда беда грянет, да помочь в случае нужды, но чего не собирался, так это желания и капризы исполнять. И думал он, ясно это одариваемым, говорил, предупреждал, однако получилось по словам Кощеевым. Только волхв Златоуст никогда не звал просто так, остальным же не жилось спокойно, только и делали, что выдумывали всяческие прихоти. Обиделся Влад, извелся, решил дорогу позабыть в дома человеческие, а не вышло. Рыбка-то золотая исполняла желания старого дурака лишь из благодарности; стоило тому берега перейти — махнула хвостом и сгинула в море-океане. Он же — другое. Перо ведь — часть птичьей души, от него запросто не откажешься.

«А Кощей говорил, — напомнил себе Влад, — но я же, птенец неразумный, советов мудрых не слушаю, все решаю по-своему».

Выходило, пора идти к Кощею, кланяться да прощения просить, а потом — помощи. Ни в чем не перечить, когда возьмется он за дело: чужие судьбы вершить так, как посчитает нужным и правильным. И засунуть уже гордость туда, где ей самое место, вместе с упрямством. А пока делать нечего — идти нужно.

Спрыгнул на землю он уже не черной птицей, а пригожим молодцем. Случись проезжать мимо киевским богатырям, вмиг узнали бы они воспитанника князя Владимира, а узнав, непременно напали. Вряд ли забыл тот черную неблагодарность своего заложника, отказавшегося служить ему верой и правдой, а заодно и пренебрегшим симпатией княжеской племянницы. Насколько выяснял Влад: и Забава счастье свое нашла — немного, но урок усвоила; и дела в Киеве шли неплохо, никто князя смещать не рвался. Только разве то повод прощать обиды надуманные? Вот и Владимир наверняка помнил о Владе и злился, что не сумел скрутить да в темницу упечь, а то и казнить себе на потеху.