«Мертвые поделки важнее для тебя живого мира. Опомнись, покуда можешь».

Он не раздумывал, чем обернутся слова, но так вышло, что узнал через день о гибели мужичонки. Воров в его дом Кощей не посылал, хозяин вполне мог жизнь сохранить, но предпочел защищать свои «богатства», действительно посчитав пустые поделки дороже явного мира.

Второй оказался дрянью похлеще первого. Сволочью, то бишь трупом ходячим, со зловонной душонкой. Батрача на других, он черной злобой и завистью все нутро себе вытравил. Влад пожалел его, найдя замерзающим под забором зимой лютой, помог, поверил россказням про бедняцкое житье-бытье. Не мог не поверить, ведь говорил человечишка истинную правду: как сам ее видел. И напился он, и едва не умер лишь потому, что жить в бедности для него хуже смерти. Света белого он не видел — так уработался, спину не смея разогнуть. А вот сути — того, что не так и тяжела работа, да и не беден этот человек в сравнении с другими, просто постоянно с богатеями себя сравнивает и пьет, не просыхая, — Влад не приметил. И вышло то, что вышло: стал мужичонка богатым купцом; мог бы, наконец, выдохнуть или дело наладить, но жадность и зависть в нем лишь укрепились, а еще — вседозволенность. К собственным работникам относился он хуже, чем к шавкам приблудным.

Наказал его Кощей, жалеть и не подумал: перо отобрал, а добром, пришедшим путем волшебным да нечестным, одарил работников и всех, кто хоть раз испытал от дрянного человечка унижение. Получил тот лишь мелкую монету. Уж сколько он ни ползал перед Кощеем на брюхе, сколько ни выл, слезы и сопли по лицу размазывая, а остался тот непреклонен.

«Тебе дали шанс себя изменить и мир вокруг, а вместо этого ты только зло на землю принес», — ответил Кощей.

Третий, когда у него перо забрали, принялся костерить Кощея на чем свет стоит, какие-то знаки на полу черкал (Кощей аж залюбовался), о демонах сатанинских плел и выл в голос на корявом каркающем языке. Кощей поначалу подивился: с чего бы его вестнику помогать человеку, уверовавшему в самозванца, лишь опосля сообразил: прекословя, находился тот в заблуждениях, касательно и обрядов, и служения. Истово верил человечишка в истинность пришедшего из Византии культа, только стоял не за него, а против, боролся с учением, не подвергая его сомнению.

«Забавно… — пробормотал Кощей, к нему обращаясь. — Кажется, понял я своего вестника. Ты слепец, конечно, но путь свой выбрал не в стаде и осознанно. Перо не верну, но и карать не буду, — и, подумав, уточнил: — Так значит, есть противоположность у божка восточного, а меня — нет?»