— Ты уж прости меня за мой слог. Я говорю все как есть. Чего душой крутить? — Он снова посмотрел на часы. — Жестко? Не спорю. Грубо? Не думаю. Вот потом будет грубо.

Тут словно что-то одернуло Руди, и он, помрачневший о своих же слов, поглядел на тихо смотрящую на него перепуганную девочку, а затем молча опустил голову.

Омид также был безмолвен. На словах «еще более жирный выкуп» его словно что-то дернуло внутри и крикнуло: «Отец бы точно отдал все за то, чтобы выручить тебя из беды!». Он сидел, слушал рассказ Руди, но все время внимательно прислушивался к голосу внутри себя, словно тот еще должен был сказать ему что-то чрезвычайно важное. Но голос молчал, и чем дольше длилось молчание, тем больше овладевали Омидом отчаяние и тоска по жизни, от которой он легкомысленно отказался, и которая продолжала протекать в том же русле, но уже без него. Он тяжело дышал, и он явственно ощущал тяжесть каждого своего вздоха. Другим же звуком, который он слышал, было назойливое тиканье часов, меривших утекающее словно сквозь пальцы время.

А потом в тишину врезались еще два звука: выстрел и глухой удар об пол.

— Тридцать минут! — сказал Руди.

— Что? — переспросил его Омид, вздрогнув от неожиданности и испуга и переглянувшись с такими же испуганными отцом с дочкой. Руди не сводил глаз с часов.

— Ровно тридцать минут дали на старика. Нам дадут меньше.

Цепкие пальцы страха пробрались под кожу Омида, протянулись по жилам, заморозив душу и мозг, и вцепились мертвой хваткой в его сердце.

— Теперь они выберут кого-то из нас. Готовься… как тебя звали, говоришь?

— Омид.

— Да-да, Омид. Готовься, Омид: либо ты, либо я. Омид или Руди — вот увидишь! Они будут здесь в течение минуты.

— За меня никто ничего не даст — ни родственники, ни государство. Люди у нас — расходный материал. Попал в плен — твои проблемы, — жаловался отец девочки.

Голос у него был слабый, выдающий какую-то болезнь. Сам он тоже выглядел неважно, и разбитое стекло в оправе добавляло ущербности к его образу. Он не захотел называть своего имени, чем несколько удивил Омида, и предпочел молчание разговорам. Даже его дочка, пару раз попытавшись заговорить с ним, не получила никакого ответа. По прошествии же пятнадцати минут — Омид неотрывно следил за часами с того момента, как увели Руди — он все же раскрылся, но никакого облегчения это никому не принесло.

Минутная стрелка отклонилась еще на тридцать градусов. Понимая, что времени, скорее всего, остается все меньше и меньше, Омид вдруг решительно посмотрел на своего напарника по несчастью и прошептал: