— Как тебя зовут, девочка? Ты меня понимаешь? Я не очень хорошо говорю на вашем языке, но у меня был хороший учитель, она меня научила многим интересным словам и красивым именам. Какое у тебя имя?

Она что-то тихо пролепетала в ответ. Видимо, она сама почувствовала, что говорила очень тихо, и поэтому она легонько откашлялась и снова назвала свое имя. Однако вторая попытка практически ничем не отличалась от первой.

Только сейчас Омид заметил, что наручник был закреплен на ее руке серой липкой лентой: детская ручка была слишком маленькой, чтобы блестящий браслет смог удержать ее, и изверги не пожалели целого мотка на то, чтобы буквально замуровать в нем кисть ее руки.

Мир поплыл перед его глазами. Сквозь пелену слез он уже не мог разглядеть ни худенькие ручки девочки, ни то, что лежало рядом с ним из того, что смогло бы ему пригодиться, решись он на какое-либо дерзкое действие, ни даже положение стрелок часов. Он не хотел больше смотреть на часы. Это уже было ни к чему. Глаза просохли, хотя все еще горели от соли, дыхание замедлилось, взгляд устремился в бесконечность, а тело расслабилось.

И вдруг в нем снова заговорил тот самый голос, который он так жаждал снова услышать. И голос этот по-настоящему звучал в комнате, ибо говорил он сквозь речевой аппарат самого Омида.

— И кто же из нас важнее: ты, чистое создание, никогда в своей жизни никому не причинявшее зла и непонятно за что готовящееся принять мучения, или я, пустивший всю свою жизнь на ветер, потерявший дом, семью, друзей, подругу? Кто из нас, а? Ты одна у меня осталась, и если меня посчитают более важным, то я пойду с тобой. Я пойду с тобой, малышка, слышишь? Ты не одна. Мы пойдем вместе. Ну, а если ты окажешься самой важной персоной — кто знает, может тебе и повезет. Может быть за тебя дадут выкуп, или сюда прилетит какой-нибудь супергерой и в последнюю секунду спасет тебя. Слышишь?

Она услышала. Они оба услышали этот выстрел.

Ни проронив ни одной слезы, маленькая девочка и отчаявшийся иностранец посмотрели друг на друга. Каждый из них думал о чем-то своем. Омид не знал, о чем именно может думать ребенок, находящийся в таком состоянии и в подобной ситуации. Сам же он пытался как можно скорее выбросить из головы весь мир и забыть все возможные движения своего тела, за исключением тех, с помощью которых он смог бы осуществить любой из двух вариантов последующих действий. Вся его жизненная энергия сейчас перераспределялась и укладывалась в ноги, в руки, в спину, в пальцы, в уши, в глаза. Услышав ставшие знакомыми глухие шаги по коридору, обычно заканчивающиеся щелчком замка, он кивнул ей, она молча кивнула ему.