— Надо плюнуть на все и драться, когда они придут за нами. Использовать все, что попадется под руку и драться. Ломать ногти, крошить зубы, но вгрызаться им в горло и выцарапывать глаза. Пусть теперь они хоть немного побоятся. Ну? Отомстишь за сломанные очки, а?

Отец помолчал еще с несколько секунд, а потом прижал девочку к себе и обреченно закачал головой.

— Они снимут наручники лишь с одного из нас, — прошептал он больным голосом. Сказать что-либо еще он так и не решился вплоть до второго выстрела, раздавшегося через несколько секунд.

Омид опустил голову. Тридцать минут на старика, двадцать — на первого иностранца. Ему тоже дадут не больше двадцати — пятнадцать, скорее всего. Он еще раз взглянул на часы.

«До конца рабочего дня я точно не дотяну», — подумал он, криво улыбнувшись.

«Ушел из дома, убежал с работы…»

Омид вспомнил, как в детстве он стал свидетелем того, как отец одноклассника наказывал своего сына за то, что тот сбежал с урока. «На всю жизнь запоминай! — говорил тот, награждая ребенка очередным ударом палкой. — Я плачу за твое обучение, я его даю тебе, чтобы ты человеком стал; ты же сбегаешь с уроков, думая, что облегчаешь себе жизнь, хотя на самом деле ты лишь убегаешь от своего счастья».

«Интересно, бил бы так меня отец — запомнил бы я этот урок? Или же специально делал бы все назло ему? Эх, во всяком случае он оказался бы прав.»

В дверях уже стояли двое, переговариваясь о чем-то. После один из них приблизился к узникам, но прошел мимо Омида и опустился на корточки рядом с отцом совсем перепугавшейся было девочки. Его отцепили и стали уводить прочь из комнаты, оставив ребенка прикованным к трубе. Она же, несчастная, захныкала и стала тихо звать отца, который также тихо что-то говорил ей в ответ. Может быть он обещал, что ее сейчас приведут к нему, или же он давал ей последнее напутствие на случай, если она выживет, или может быть он благословлял последний час ее жизни — Омид так и не выучил этот язык настолько, чтобы понять их и без того тихую и покореженную слезами и всхлипами речь. Словно лучше всех осознавая ситуацию, в которой она оказалась, девочка закрыла лицо руками и принялась тихо всхлипывать. Она не хотела видеть больше того, что уже увидела. Ей не хотелось смотреть на мир вокруг себя, в котором не было ее отца.

Омид на несколько минут потерял дар речи и с отвисшей челюстью созерцал горе ребенка, безуспешно пытаясь постигнуть хоть самую малую его часть. Внутри же он кипел и неистово кричал: «Ублюдки! Подонки! Твари! Гореть вам в аду!».

Прошло еще семь минут, прежде чем Омид решился заговорить с ней. Он не мог точно знать, в пятнадцать минут превратятся для отца девочки те двадцать минут Руди, или уже в десять. Поэтому он отодвинул в сторону условности и обратился к ней, пытаясь как-то разговорить, в надежде хотя бы заглушить готовый прозвучать третий выстрел.