…и, задыхаясь, проснулся.

Что это за дерево? Что за яма? Ах да… Они же вчера искали удобное для ночлежки место и нашли что-то, показавшееся ему в темноте вполне надежным убежищем. Действительно, довольно милое углубление, покрытое молодыми травами. Омид разглядывал его, но в мыслях своих он еще стоял на той последней безысходной ступени. Выход, конечно же, был. Но как закончилась бы история, если б он решился на этот шаг?

«Ки, если ты знаешь ответ, помоги мне — подскажи, что мне делать.»

— Фуууф, какой ужасный сон! — сказал он наконец, тряхнув головой. Он огляделся и увидел скрюченную, словно бродячую собаку, Малышку, мерзнувшую под шерстяной накидкой. Сердце его сжалось, и он дополнительно накрыл ее своей старой курткой, которую он решил не выбрасывать и забрал с собой, уходя из поселка. Омид сел рядом, решив немного подкрепиться и обдумать свой дальнейший путь.

С самого утра ему не давала покоя тоненькая линия побережья. Она вселила в него одну бредовую идею, с каждой минутой все более казавшуюся ему не только безумной, но и осуществимой. Для этого нужно было всего лишь одно: добыть лодку, чтобы проплыть в ней вдоль береговой линии, время от времени делая остановки на безлюдных берегах, если таковые можно было найти, или пока его не подберет какое-нибудь заграничное судно. Легко, как ему казалось поначалу.

Добыть лодку означало украсть ее. В принципе, по пути к берегу он уже совершил пару мелких краж, в результате одной из которых у них появилась та самая шерстяная накидка. Нелегко было ему это сделать в первый раз, когда ребенок невольно становился свидетельством его падения, но впоследствии он привык, и руки действовали уверенно. Ближе к концу своего перехода он решил уже не заходить в город и, ведя девочку за руку, чтобы не привлекать к себе внимания прохожих, неспеша прохаживал невдалеке от берега.

То, что он увидел, поубавило его энтузиазм. Весь берег находился под контролем армии. Омид уже не мог с точностью сказать, какой именно, но сути проблемы это бы уже не поменяло. Даже если он и найдет лодку, просто так сесть в нее и уплыть ему никто не позволит. Страна жила по законам военного времени, и он снова становился заложником обстоятельств.

Только Омид подумал, что нужно уходить отсюда, как вдруг ему послышался голос, а точнее — два голоса: мужской и женский, словно слитые воедино в божественном двухголосии. Он инстинктивно обернулся, потом повернулся обратно: звучали они в нем самом, в его голове, и он приписал это какому-то происходящему с ним нервному расстройству. Можно было бы попытаться просто проигнорировать его, как он и поступил с тем звоном в ушах, который долго не покидал его после стрельбы в коридорах того страшного дома и особенно беспокоил в редкие минуты полной тишины, но это был очень странный звук. Он появлялся только тогда, когда Омид поворачивал голову в сторону берега чуть правее от того места, где тропинка, по которой он шел, начинала отдаляться от него, словно что-то звало его и просило сделать еще несколько шагов вдоль линии моря. Фыркнув и тряхнув головой, пытаясь отделаться от наваждения, Омид повиновался. Очень скоро голоса пропали, а вместо них в поле его зрения появилась корма белой лодки, на борту которой была написана буква «К».