Киран ничего не ответил на это. Он устал от просьб Барка и, отойдя в сторону, укрылся за холмом. На нем теперь были кое-какие доспехи, сделанные для него крестьянами, – переплетенные кожи; и об этом тоже ходили толки. А как же могло быть иначе: их господин был связан с волшебством и не мог носить меч из железа, он держал эльфийский камень у сердца и вздрагивал от стрел Дава с железными наконечниками. Киран ловил их взгляды, когда обходил ряды, и чувствовал молчание, с которым они его встречали, словно видели нечто жуткое, а не усталого седого человека в разноцветных лоскутах кожи. Днем он останавливался и шутил с ними, как часто это делал у изгородей, объезжая свои владения, но в его отсутствие о нем шептались – он это знал. Теперь он молча шел вдоль гребня, лишь время от времени приветствуя знакомых ему людей – Канна из замковой стражи или Грэга с хутора Грэга. Но слухи продолжали расползаться. «Благодаря болтовне люда Кер Велла, – думал он, – они рассказывают сказки своим братьям на хуторах; и теперь это не остановишь».

Киран устал от всего этого, устал сверх меры и чувствовал, как плечи его сгибаются от одиночества – даже Барк не понимал его, Барк, который все реже и реже заговаривал о Донале и строил все более дикие догадки, бросаясь всякий раз заслонять своего господина, когда ему казалось, что что-то может угрожать тому. Гнев разгорался в Барке – он во всем винил камень – темную вещицу, скрутившую и омрачившую их долгую дружбу, – винил и злился, и ярость разгоралась, как не до конца затушенный огонь.

«Напрасно ты послал его, господин. Он пошел в замок, из которого ты родом. И ты был слеп». – Но Барк не произносил это вслух никогда.

Он двигался к посту, занятому им накануне вечером, – каменистому гребню, с которого были видны холмы и озеро. Здесь они стояли, когда к ним подошли воины из Кер Велла – подошли в разгар сражения и научили нападавших уму-разуму. Это был славный момент в их стоянии здесь, хотя он не принес добра Боде, который не вернется домой к своей жене, как и другие, потерявшие тут жизнь. Небо угрожающе нависло; с утра что-то недоброе витало в воздухе, а теперь тьма, объявшая северо-запад, стала черней и страшней, лишь молнии прорезали ее – хотя смертному глазу она казалась всего лишь тучей, разыгравшейся непогодой…

– Укройте хворост, – донеслась до него команда военачальников. – К ночи туча дойдет до нас.

Заката так никто и не увидел: запад был объят слишком плотной мглой, чтобы через нее могли пробиться лучи солнца; гладь Лиэслина стала свинцовой и еще менее спокойной, чем прежде, – источник миражей и жути, оправленный в тенистые камыши. «Зло», – провозглашало озеро всем своим видом – эльфийские пейзажи были светлыми, в серебре и зелени деревьев – здесь же этого не было и следа. Озеро было отравлено. И холмы вздымались рядом с ним, как железные стены, и деревья лежали поверженными и сожженными.