– Мне это не нравится, – сказал Барк накануне, когда они ожидали атаки. – Это место давит на меня, как ни одно другое, где мне доводилось бывать.

И это Барк, которому не свойственно было шарахаться от теней. И войско, прибывшее из замка, ходило с затравленным видом, то и дело посматривая на озеро, на запад, и это ничем не отличалось от того, как вели себя до них крестьяне.

– Господин, – промолвил Барк у него за спиной. Киран все время слышал сзади его поступь, зная, что Барк следует за ним, как неотступная тень. И, подойдя, Барк опустился на соседний камень – его страж, его телохранитель и неотвязный спутник.

– Нынче стало еще хуже, – наконец произнес Киран, не видя теперь разницы на западе между днем и ночью.

– Я бы хотел, чтобы тебя здесь не было, – сказал снова Барк.

Кирану нечего было ответить на это, и Барк погрузился в долгое молчание.

– Я ощущаю бурю, – затем заметил он. – Другие тоже. Я уверен в этом.

– Разве то не ее дар – видеть такие вещи? – пробормотал Киран. Он думал о Донале, как и Барк, о чем было нетрудно догадаться, о верном мальчике, отправившемся в путь вопреки предчувствиям.

Потом ему почудился грохот копыт во тьме, и камень начал жечь ему грудь.

Барк поднялся и хотел что-то сказать.

– Помолчи, – попросил его Киран. – О, друг мой, отойди от меня подальше…

«Звук доносится из ущелья», – подумалось ему. Мир был распят и скомкан, как железо на наковальне. Киран увидел во мгле огни, искривленные стволы деревьев, и страшный мрак, свернувшийся над озером, зашевелился спросонок.

Грохот копыт становился все громче, послышался лай псов, и вой ветра смешался с голосами.

– Госпожа Смерть, – прошептал он, стараясь различить человека, стоявшего рядом с ним. – Барк, Барк, беги, спасайся.

Воздух всколыхнулся от железа, от вырвавшегося из ножен клинка, отравившего ветер.

– Никогда, – откликнулся смутно различимый силуэт Барка. – Что это, господин?

– Ты слышишь гончих? – Лай затопил небо и землю, а кусты и трава зашептались вокруг них, как хор неявных голосов. Скользили тучи, и между ними мелькали темные тени. Когда-то порванная рука Кирана похолодела и налилась болью, как и камень на его груди. Ветер приносил обрывки детских криков, вой раненых животных, предсмертные вопли и звон битвы.

Вдали, на фоне ночи, появились два силуэта, постепенно превратившиеся во всадников, – один скакал к северу, другой – прямо к ним, второй был чуть меньше и не столь ужасный – да это же всего лишь пони, несущийся меж молниями и ветром, и его лохматая шерсть и грива вспыхивают, словно болотные огоньки, освещая светловолосую склоненную голову седока.