Хрисса потянулась во сне. Фафхрд, завернутый в свой зашнурованный ремнями, набитый гагачьим пухом плащ, сонно проворчал что-то низким голосом.

Мышелов уронил взгляд на призрачное пламя угасающего костра и тоже попытался уснуть. Язычки пламени рисовали девичьи тела, потом девичьи лица. Затем призрачное, бледное, с зеленоватым оттенком девичье лицо – возможно, продолжение видений, как вначале подумал он, – появилось позади костра, пристально глядя на Мышелова сильно сощуренными глазами поверх огня. Лицо становилось более отчетливым по мере того, как Мышелов глядел на него, но у лица не было ни малейшего намека на тело или волосы – оно висело в темноте, как маска.

И все же лик был таинственно прекрасным: узкий подбородок, высокие скулы, маленький рот с чуть выпяченными губами цвета темного вина, прямой нос, переходящий без всякой впадинки в широкий, чуть низковатый лоб, – и затем загадка этих глаз, скрытых припухлыми веками и, казалось, подглядывавших за Мышеловом сквозь темные, как вино, ресницы. И все, кроме губ и ресниц, было очень бледного зеленоватого цвета, будто из нефрита.

Мышелов не издал ни звука и не пошевелил ни одним мускулом лишь потому, что лицо показалось ему очень красивым, – так любой мужчина может надеяться, что никогда не кончится тот миг, когда его обнаженная возлюбленная, подсознательно или подчиняясь тайному побуждению, принимает особенно чарующую позу.

К тому же в хмурых Стылых пустошах каждый человек лелеет иллюзии, даже если и признает их таковыми с полной уверенностью.

Внезапно призрачные глаза широко раскрылись, показывая, что за ними была только пустота, как если бы лицо было маской. Тут Мышелов все-таки вздрогнул, но все еще не так сильно, чтобы разбудить Хриссу.

Затем глаза закрылись, губы выпятились вперед, словно в насмешливом приглашении; лицо начало быстро растворяться. Сначала исчезла правая сторона, затем левая, потом середина и последними – темные губы и глаза. Мышелову на мгновение почудился запах, похожий на винный, и потом все исчезло.

Он подумал было о том, чтобы разбудить Фафхрда, и чуть не рассмеялся при мысли о возможной реакции своего приятеля. Он спросил себя, было ли это лицо знаком, поданным богами; или посланием какого-нибудь черного мага, обитающего в замке на Звездной Пристани; или, может быть, самой душой Звездной Пристани – хотя тогда где она оставила свои мерцающие косы и шапку, – или только шальным творением его собственного, весьма хитроумного мозга, возбужденного сексуальными лишениями, а сегодня еще и прекрасными, хотя и дьявольски опасными горами. Довольно быстро Мышелов остановился на последнем объяснении и погрузился в сон.