А днем он тайно сверился с последним из четырех коротких четверостиший на клочке пергамента, лежащем в самом глубоком кармане дорожного мешка:

Вчера это звучало довольно многообещающе, по крайней мере та часть – насчет дочерей и отцовства, однако сегодня, не выспавшись, Мышелов посчитал все явным издевательством.

Но теперь живая маска снова была здесь и снова проделывала все те же дразнящие штучки, в том числе и вызывающий дрожь, однако странным образом волнующий фокус: веки широко раскрывались и показывали не глаза, а этакую изнанку их, темную, как ночь вокруг. Мышелов был очарован, хотя и не без трепета. Однако не в пример прошлому разу голова его была вполне ясной, и он пытался определить степень реальности маски, моргая, щурясь и бесшумно ворочая головой внутри капюшона, что никак не влияло на гостью. Затем он тихо развязал ремень, стягивающий верхние крючки плаща, – Хрисса сегодня спала рядом с Фафхрдом, – медленно протянул руку, поднял камешек и щелчком запустил его через бледные языки пламени в точку чуть пониже маски.

Хотя Мышелов знал, что позади костра не было ничего, кроме разбросанного щебня и звеняще-твердой земли, он не услышал даже самого слабого удара камня обо что бы то ни было. С таким же успехом он мог забросить его в космическое пространство.

И почти в тот же самый миг маска дразняще усмехнулась.

Мышелов очень быстро выскользнул из плаща и вскочил на ноги.

Но еще быстрее маска растворилась в воздухе – на этот раз одним быстрым мазком от лба до подбородка.

Мышелов почти фехтовальным выпадом метнулся на другую сторону костра к тому месту, где, как казалось, висела маска, и стал внимательно оглядываться по сторонам. Ничего – кроме мимолетного винного запаха. Мышелов пошевелил угли в костре и снова осмотрелся. Опять ничего. Не считая того, что Хрисса, лежащая рядом с Фафхрдом, проснулась, ощетинила усы и серьезно, возможно даже с укором, уставилась на Мышелова, который начал ощущать себя изрядным болваном. Он вопрошал себя, не играют ли его разум и желания в какую-то глупую игру друг против друга.

Затем он наступил на что-то. Сначала Мышелов подумал, что это его камешек, но, подняв его, увидел, что это был крошечный горшочек. Это мог быть один из его собственных горшочков с красками, но он был слишком маленьким, чуть больше фаланги большого пальца, и сделан не из выдолбленного камня, а из чего-то похожего на слоновую или какую-либо другую кость.

Мышелов стал на колени у костра и заглянул в горшочек, затем опустил в него мизинец и осторожно тронул довольно густую мазь, находившуюся внутри. Вытащенный палец приобрел цвет слоновой кости. От мази пахло маслом, а не вином.