* * *

Весь долгий летний день путники поднимались по западной стене жестокого, но надежного Обелиска. Фафхрд, казалось, не чувствовал усталости. Мышелов обрел второе дыхание, потерял его, да так и не нашел третье. Все его тело было налито одной сплошной свинцовой болью, которая начиналась глубоко в костях и просачивалась наружу сквозь плоть, как некий утонченный яд. Перед глазами Мышелова мельтешили реальные и вспоминаемые скальные выступы, а необходимость ни в коем случае не пропустить ни одной опоры для рук или ног казалась правилом, придуманным неким спятившим учителем. Мышелов беззвучно проклинал весь идиотский проект покорения Звездной Пристани, хихикая про себя над мыслью, что завлекательные четверостишия на пергаменте могли быть чем-то бóльшим, чем мечтами, навеянными трубкой с гашишем. Однако он не собирался сдаваться или пытаться продлить короткие передышки.

Мышелов вяло восхищался тем, как Хрисса прыгает и, изогнув спину, умещается на скальных выступах рядом с ними. Однако после полудня он заметил, что кошка прихрамывает, и увидел слабый кровавый отпечаток двух подушечек в том месте, куда она ставила лапу.

Наконец путники разбили лагерь, почти за два часа до заката, потому что им попался довольно широкий уступ, и еще потому, что начался легкий снегопад; крохотные снежинки беззвучно сыпались вниз, словно мука.

Они зажгли шарики смолы в маленькой жаровне на ножках в виде когтистых лап – Фафхрд нес ее в своем мешке – и согрели воду для чая с травами в своем единственном узком и высоком котелке. Прошло немало времени, прежде чем вода стала хотя бы чуть теплой. Мышелов отрезал Кошачьим Когтем два больших куска застывшего меда и размешал их в воде.

Уступ простирался в длину на три человеческих роста, а в ширину – на один. На отвесной стене Обелиска такое пространство казалось по меньшей мере акром.

Хрисса бессильно растянулась позади крошечного костра. Фафхрд и Мышелов съежились по обе стороны от него, закутанные в плащи и слишком усталые, чтобы смотреть по сторонам, разговаривать или даже думать.

Снег пошел немного сильнее, достаточно, чтобы скрыть из виду Стылые пустоши, расстилавшиеся далеко внизу.

После второго глотка чая Фафхрд заявил, что они поднялись по меньшей мере на две трети высоты Обелиска.

Мышелов не понимал, как Фафхрд мог узнать, сколько они прошли, ведь это было все равно что посмотреть на безбрежные воды Внешнего моря и сказать, какой путь остался позади. Самому Мышелову казалось, что они находятся точно в середине головокружительно наклоненной равнины из светлого прорезанного зелеными прожилками и припорошенного снегом гранита. Он был слишком усталым, чтобы обрисовать эту концепцию Фафхрду, однако ему удалось заставить себя сказать: