– И что, в детстве ты поднимался и спускался с Обелиска перед завтраком?

– Мы в то время завтракали довольно поздно, – осипшим голосом объяснил Фафхрд.

– Без сомнения, на пятый день после полудня, – заключил Мышелов.

Выпив весь чай, приятели согрели еще воды, положили в нее разрубленного на куски снежного кролика и продолжали нагревать, пока мясо не стало серым. Тогда они медленно сжевали его и выпили мутный бульон. Примерно в это же время Хрисса слегка заинтересовалась освежеванной тушкой другого кролика, положенной перед ее носом – рядом с жаровней, чтобы мясо не промерзло. Заинтересовалась до такой степени, что даже принялась рвать зубами тушку, медленно жевать и проглатывать.

Мышелов очень осторожно осмотрел подушечки лап снежной кошки. Они были стерты так, что кожа стала тонкой, как шелк, на них было два или три пореза, и белый мех между подушечками был покрыт темно-розовыми пятнами. Легкими, как перышко, прикосновениями Мышелов втер в подушечки немного бальзама и покачал головой. Затем он кивнул еще раз, вытащил из мешка большую иглу, катушку нарезанных тонкими полосками ремешков и небольшой свернутый кусок тонкой прочной кожи. Из кожи он вырезал кинжалом нечто напоминающее очень толстую грушу и сшил из этой заготовки башмак для Хриссы.

Когда Мышелов примерил его на заднюю лапу снежной кошки, она некоторое время не обращала на свою новую обувь внимания, а затем начала довольно мягко ее покусывать, странно поглядывая на Мышелова. Тот немного поразмыслил, затем осторожно проделал в башмаке дырки для невтягивающихся когтей снежной кошки, натянул его так, чтобы он пришелся как раз по лапе и чтобы когти полностью высовывались наружу, и привязал его бечевкой, продетой в сделанные поверху прорези.

Хрисса больше не трогала башмак. Мышелов сделал еще два, а Фафхрд присоединился к другу и скроил и сшил четвертый.

Когда Хрисса была полностью обута в открывающие когти пинетки, она обнюхала их, затем встала, несколько раз прошлась взад-вперед по уступу и наконец улеглась рядом с еще теплой жаровней, положив голову на щиколотку Мышелова.

Крохотные снежные крупинки все еще падали отвесно вниз, покрывая край карниза и медно-рыжие волосы Фафхрда. Северянин и Мышелов начали натягивать капюшоны и зашнуровывать плащи на ночь. Солнце все еще сияло сквозь снегопад, но его просачивающийся свет был белесым и не давал ни капли тепла.

Обелиск Поларис не был шумной горой – в отличие от многих, где с ледников постоянно капает вода, где грохочут каменные осыпи или потрескивают сами пласты камня от неравномерного остывания или нагрева. Тишина была абсолютной.