Джулианна сообразила, в чем был расчет: перекрыть выход здесь невозможно, меньше чем через минуту троица смешается с толпой, выходящей из универмага, и ищи ветра в поле. Однако сюжет свернул в неожиданное русло. Тощий официант стоял в двух шагах от грабителя, который держал на прицеле публику, смотрел на громилу своим печальным взглядом, и тому это не понравилось. Он нетерпеливо махнул пистолетом:

– Чего вылупился? Ну-ка, марш в угол, глиста халдейская!

– Вы очень невежливо разговариваете, – спокойно заметил удивительный юноша и действительно отошел в угол, однако тут же вернулся уже со шваброй в руке.

Швабра была не современная, пластиковая, самоотжимающаяся, регулируемой длины, а старинная – просто деревянная палка с насаженным на нее бруском, утыканным практически облезшей щетиной.

– Что?.. – с традиционной смесью ненависти и презрения, свойственной лихому люду, начал было детина, но ни договорить, ни выстрелить не успел.

Что, собственно, произошло, Джулианна даже не поняла. В памяти застряла лишь дурацкая ассоциация со стриптизершей, извивающейся у шеста. Точно. Налетчик вдруг крутанулся вокруг ручки швабры так, что ноги взлетели в воздух, и приземлился прямиком на голову, причем раздавшийся хруст сообщил грамотной в вопросах анатомии Джулианне, что дело вряд ли ограничилось шейными позвонками, а, пожалуй, дошло и до основания черепа.

Первым среагировал парень, стоявший в дверях. Оскалившись и не боясь привлечь чьего-то внимания, он дважды пальнул в обидчика. Но фокус в том, что на том самом месте, кроме бездыханного тела, придавившего собственный пистолет, уже никого не было – пули засели в музыкальном автомате напротив, тот включился, замигал огоньками, но играть ничего не стал. Зато официант со своей шваброй волшебным образом, за которым не поспевало зрение, вырос буквально за плечом бандита. Совершенно танцевальный поворот на сдвинутых каблуках, отполированная деревяшка нырнула под вооруженную руку, и на сей раз послышался уже не хруст, а откровенный треск, и затем громовой вопль, перешедший в вой, который, в свою очередь, оборвал выстрел. Это главарь, отвлекшись от кассы, денег и Мо, обернулся и, второпях промахнувшись, всадил пулю в глотку товарищу, заставив всех вокруг некоторое время слушать тошнотворный хрип и бульканье.

Благодаря этому промаху атаман, наверное, на четверть секунды упустил из виду противника, и очень напрасно – гильза еще не коснулась пола, затвор еще ехал на место, а тощий меланхолик уже стоял перед прилавком с кофейными автоматами. Дальнейшее вызывало ассоциации уже не со стриптизом, а с бильярдом. Подобно кию в шар, рукоять боевой швабры врезалась в голову супостата между носом и зубами, и с силой, которую трудно было даже предположить в худосочном теле борца за справедливость – покинутый преступными пальцами пистолет, казалось, еще мгновение висел в воздухе на прежнем месте, перед тем как со стуком приземлиться на крышку стойки, а дальше – на пол. Сам же владелец пальцев и пистолета, задрав руки в неожиданном подобии приветственного жеста, отлетел к стене, оставляя в воздухе красно-капельный шлейф и откинув голову так, что о трубы и вентили у окна, выходившего на кирпичную стену того самого, указанного на вывеске тупика, он ударился не затылком, а теменем.