На этом ограбление завершилось. Немногочисленные посетители кафе, едва придя в себя, удостоили своего защитника овации, и началась обычная в таких случаях суматоха. Старый Мо, в отличие от публики, в восторг отнюдь не пришел и разразился криками и руганью. Ему-де никакие заступники не нужны, он бы вполне уладил дело миром, все под контролем, и, как поняла Джулианна, он вовсе не собирался портить отношения с кем-то-там-такое. Словом, храбреца-неудачника (тут только выяснилось, что зовут его Гарри) уволили, в прямом смысле слова не отходя от им же спасенной кассы. Тогда Джулианна даже не догадывалась, сколько увольнений Гарри ей еще предстоит пережить. Дальше приехала полиция, пришлось ехать давать показания, и как-то так получилось, что из участка они вышли вместе.

– Так, – сказала Джулианна. – Ты безработный. Как я понимаю, тебе еще и жить негде.

– Ты очень красивая, – сказал Гарри. – У тебя варварская красота. Как у языческой жрицы. И глаза раскосые.

Джулианна была человеком не злым, но жестким, с твердыми принципами, закаленными в жизненной борьбе. К всевозможным «несчастненьким» она относилась крайне скептически. Многолетний опыт работы в приемном отделении говорил, что горестная личина ущербности или увечности обычно умело маскирует далеко не лучшие человеческие побуждения – только прояви побольше участия к какому-нибудь убогому, и он мгновенно и беззастенчиво усядется тебе на голову! В самом деле, так удобно, когда все вокруг тебя жалеют и сочувствуют!

Но в этом человеке (кстати, он был явно моложе ее) крылось нечто иное, неподдельное. Он явно не собирался ни просить, ни использовать, в нем была подавляющая отстраненность, словно не от мира сего, и Джулианной он любовался отрешенно и грустно, будто с некоего дальнего берега. «Ох, – подумала старшая сестра, – боюсь, ему все равно, где спать и что есть».

«Ни за что!» – с ужасом приказала она себе, но было поздно. Тристановское мгновение подстерегло ее там, где этого меньше всего можно было ожидать. В душу к Джулианне слетел ангел и без слов сказал: «Вот твой крест и твое счастье. Неси его, сколько можешь, и потом – сколько надо».

Джулианна зажмурилась что было сил, попыталась представить лицо Джорджа Соммерсби, и почти со страхом поняла, что не может. Даже сквозь стиснутые веки ей светили серо-голубые глаза Гарри.

– Пойдем, – со злостью на себя сказала Джулианна. – Кажется, я знаю, где ты сегодня будешь ночевать.

В тот же вечер, прямо в постели, он закатил ей первую, не слишком шумную, но долгоиграющую истерику. Переживая дневные события, Гарри рыдал и клял самого себя: