Впервые в жизни работа заинтересовала Гарри. Он вооружился фломастерами всех размеров, гелевой ручкой и принялся малевать. Цветов Гарри не признавал, рисунок был сугубо однотонный, зато разнообразие стилей штриховки поражало. Он свободно владел классической формой – в манере раннего Икегами Риоичи, и одновременно с той же легкостью воспроизводил врубелевскую штриховку «в крестик» – прием, доселе считавшийся непреодолимо сложным. Трудных ракурсов для Гарри не существовало вообще, напротив, он даже любил всевозможные ухищрения и немыслимые развороты, когда, например, динамику ситуации передавали выхваченные кадром подметка ботинка, полуприкрытый глаз и единственная разверстая ноздря. Рука обладала таким удивительным свойством, что не нуждалась ни в циркуле, ни в линейке, и компьютером, несмотря на колоссальные затраты времени, он тоже пренебрегал. «Господи, хоть не пьет», – говорила Джулианна. Сюжет вышел абсолютно бредовый – парень с лицом картошкой воюет с драконами, попадает к ним в плен, там особый драконовский злодей ставит на нем таинственные медицинские эксперименты, превращая, само собой, в силача и супермена, он участвует в показательных боях с такими же, как он, в него влюбляется прелестная драконша, она помогает ему бежать, все счастливы, продолжение следует.

Авторитетный дядька оказался посланцем Фортуны. Джулианна была начисто сражена, увидев рисунки своего неприспособленного мужа в «Панче», и дальше, как ни удивительно, в дом пришли деньги и успех. У дурацкого картофелемордого парня и его драконов объявилась толпа поклонников и сайт в Интернете.

Свой нарочитый дальтонизм Гарри доводил до абсурда и на заказ написал серию портретов маслом, используя лишь газовую сажу и цинковые белила. Как ни странно, но и у этой бессмысленно-чудаковатой живописи нашлись поклонники, причем достаточно щедрые.

Пришедшие деньги позволили заткнуть многие дыры. Однако успех был недолгим. Сюжеты становились все мрачнее, все отрывочнее и бессвязнее – читатели на это не жаловались, даже напротив, но комикс превращался в откровенный бред, сжигающий разум создателя. Гарри смеялся и плакал, разговаривал с рисованными героями днем и ночью, и вскоре, по настоянию Джулианны и врачей, он согласился лечь в психиатрическую клинику. Потом второй раз, потом третий. Там он тоже рисовал (эти эскизы впоследствии нашли массу почитателей) – до тех пор, пока рука держала перо. Теперь он отказался от своей великолепной штриховки и почти полностью перешел на локальные тени – лишь черное и белое, и в этой манере он создал не меньше дюжины видов одного и того же мрачного замка – черная кромка воды и белый зуб башни в черном же небе. (Впервые увидев Челтенхэм на фоне озера и гор, Мэриэтт ахнула, узнав с детства знакомый силуэт.) Что-то грызло и сосало его, никакая фармакология не могла загасить его ужаса и перевозбуждения, Гарри высох, перестал разговаривать, а позже – и узнавать людей. Джулианне было больно и страшно смотреть на него – его лицо, казалось, состояло из одних воспаленных глаз, дико взирающих на ему одному видимых призраков – так что когда к нему наконец пришло последнее успокоение, первым чувством, которое она испытала, было облегчение. Врачи так и не смогли точно установить, от чего же именно он умер.