* * *

У Мэриэтт, благодаря ее упорству и научному азарту, вслед за гистологией пошла цитология и микрофизиология нервной ткани. Как когда-то она на слух определяла конструкцию мотоциклетного двигателя и его скрытые неполадки, так же теперь она угадывала суть дела по пестрому, прихотливому рисунку гистологического среза под микроскопом или по таинственным кривым самописца, подключенного к незримым нанодатчикам.

И вот теперь, в Хэмингтоне, по коридорам которого Мэриэтт, боясь заблудиться, еще долго не решалась ходить без провожатого, на столе в дедушкином кабинете она увидела три высокие стопки, как ей показалось вначале, потрепанных книжек.

– Перед тобой раритет раритетов, – сказал Ричард. – Это знаменитые «сафьяновые тетради» Дикки Барселоны. Разумеется, здесь не все, сколько их точно, вообще никто не знает, вдобавок значительная часть опубликована, да еще с комментариями, но вот это – оригиналы. Подлинники. Теперь такая же ценность, как старые конверты с записями Эйнштейна… Бери, они твои. Милли, вон тележка, отвези это в кабинет доктора Мэриэтт. Читай и вникай. Вдруг увидишь то, чего не увидели другие.

И окостенелая от горя Мэриэтт начал читать. Не исключено, что именно сумеречное состояние души отчасти помогло ей проникнуть в логику великого безумца.

Первым открытием стало то, что она научилась разбирать почерк Дикки. Это считалось практически невозможным, поскольку тот во многих случаях обходился вообще без букв, рисуя темпераментные синусоиды с одному ему понятными крючками и выкрутасами завитушек. Но Мэриэтт, похоже, понимала этот стиль интуитивно и вскоре вышла в признанные эксперты. Вторым ее важным достижением стало то, что она разобралась в смыслах. Фокус в том, что Барселона не признавал официальной терминологии и сплошь и рядом изъяснялся на изобретенном им самим тарабарском языке, полном загадочных словесных уродов. Мэриэтт в скором времени уже свободно ориентировалась в этом чудаковатом мире, и эти успехи выдвинули в первые ряды исследователей творчества беспутного светила.

Очень долго, не жалея времени, она классифицировала и любовалась созданными им орнаментами – тетради, собственно, и состояли из орнаментов и подписей к ним, с кружками, тщательно нарисованными стрелками, выходящими из не менее аккуратно выписанных крестиков и не всегда пристойных фраз в старательно заштрихованных рамочках. Орнаменты и навели ее на первую догадку – Дикки что-то искал, какой-то не то вход, не то код, не то ключ. Но ключ от чего? Суть дела по-прежнему ускользала.

Потом пришла подсказка. Один из часто повторяемых рисунков Дикки – нечто вроде сложного резного цилиндра – был вписан в хитрую координатную сетку. Мэриэтт осенило – она вдруг вспомнила, как отец некогда учил ее рисовать рысь, с ее кисточками на ушах и бакенбардами, по заранее расчерченной схеме из кругов и треугольников. Она схватила сборник лаксианских сканов, и уже меньше чем через час обнаружила то, что искала – вот он, барселоновский ажурный подстаканник, вот она сетка, но сколько же еще вокруг всего!