Второе – это высший свет Лондона, избранное общество столицы, густо замешанное на родовой аристократии. Балы, приемы, вечера, опера, модные ряды Челси, сплетни, бесчисленные связи – скандальные и не очень, снова балы, снова опера, филантропия, клубы, группы и группировки, злословие, изощренные интриги, знать и нувориши – у Мэриэтт поначалу рябило в глазах, но постепенно она освоилась, со всеми перезнакомилась, вникла в тонкости и течения моды и стала чувствовать себя вполне уверенно. Статус королевской внучки открывал перед ней любые двери, дружбой с ней дорожили самые высокопоставленные знаменитости, и ее ровное, спокойное ко всем отношение, а также некоторая строгость манер, создававшая доброжелательную дистанцию, идеально соответствовали ее положению и заслужили самую лучшую репутацию. «Принцесса чертовски мила» – таков был общий глас.

Третьей составляющей был непосредственно двор – как-никак она стала членом королевской семьи. Однако здесь Мэриэтт поджидали, пожалуй, самые большие трудности. Несмотря на то что Ричард, что называется, максимально урезал штаты и до предела упростил церемониалы (аскетизизм нынешнего хаусхолда удивлял и даже возмущал царедворцев старшего поколения – еще были живы старики, помнившие пышную, безрассудную роскошь двора Эдуарда III и буйный разврат времен Генриха Безумного), все равно тонкости придворного этикета оставались для Мэриэтт загадочны и непостижимы. Так, когда выяснилось, что отныне ее нарядами, выездами, здоровьем и просто распорядком дня будет заниматься целый штат слуг под руководством двух сменяющих друг друга почтенных дам (Мэриэтт почему-то все время хотелось назвать их обер-гофмейстеринами, хотя она и знала, что должность звучит как-то иначе), девушка прибежала к Ричарду с просьбой избавить хотя бы от половины этой свалившейся на нее «группы поддержки». Мэриэтт была поражена до глубины души, когда буквально через полчаса одна из гофмейстерин, графиня Эпсомская, бухнулась ей в ноги и с рыданиями и истерикой умоляла не увольнять ее с должности и не подвергать опале.

Ричарда эта история изрядно позабавила. Сам он роль двора понимал узко утилитарно.

– Это инструмент для инфильтрации верных людей в провинциальные элиты, – объяснял он Мэриэтт. – Желательно, конечно, Плантагенетов, но если нет гербовой бумаги, пишем на простой… Я предпочел бы, разумеется, более деликатное орудие, но пока что получается вульгарный шприц. Причем обрати внимание – раньше, перед тем как отправить какого-нибудь преданного до гроба придворного Плантагенета, скажем, наместником в Уэльс, мне пришлось бы сначала отобрать у него все его владения, чтобы было чем заинтересовать на месте. – Слышала такое выражение: «региональная политика»? Но за меня эту работу уже проделали Тюдоры, хотя у них и была нелюбезная манера отбирать земли вместе с головой… Как бы то ни было, они дали мне возможность выступать в роли химически чистого благодетеля, так что нет худа без добра… Что делать, внучка, я трижды разгромил Францию, а она все колобродит, а Филипп Испанский, тупой урод, снова сговаривается с Голландией… а Ла-Манша, Мэрти, у нас тут нет, и Джон нам больше не поможет, так что придется обойтись без поддержки с воздуха…