– А Институт Контакта? Этот твой СиАй? – спросила Мэриэтт. – Разве они не обязаны помогать тебе поддерживать мир?

– Не сомневайся, дорогая, как только вся эта католическая орда высадится в Бристоле, Институт Контакта сейчас же пришлет мне припадочного наблюдателя, который начнет брызгать слюной из-за того, что я убиваю слишком много этой испано-голландской сволочи. У них там есть большая-пребольшая лопата под названием «политкорректность», и этой лопатой они со всем усердием зарывают Англию в могилу…

Бедная, бедная Алисия Джингильда! Как рано променяла она дворец на монастырскую келью! Она так и не увидела трона и не создала двора! Зато королева Джингер справлялась с этой задачей прекрасно. Стремясь компенсировать себе долгие годы прозябания в захолустном Рочестере, в неудержимом творческом порыве она воскресила старые обычаи двора, изобрела новые и в соавторстве с лордом-казначеем Королевской палаты сочинила устав-этикет-табель-о-рангах – более чем увесистое произведение, изучение которого стало для Мэриэтт сущей мукой.

* * *

Позиция корректной отстраненности облегчила привыкание к новому миру. Мэриэтт неожиданно быстро приняла и усвоила правила старомодного английского общества со всеми его явными и затененными сторонами и незаметно для себя вошла во вкус лондонской жизни, где отсутствие привычных с детства темпов с избытком компенсировалось полнотой ощущения бытия. Здесь тоже приходилось спешить, торопиться, но всегда оставалось время последить за полетом коршуна над июньским лугом. Кстати, в Хэмингтонской лаборатории время возвращалось в давно знакомые рамки.

Тратера и пришедший здесь отрешенно-созерцательный подход к жизни до такой степени вернули Мэриэтт душевное равновесие, что невольно возникала мысль – а почему бы не свить здесь гнездо? Девушке двадцать пять, возраст вполне разумный, жизнь вошла в твердое русло, и чего еще ждать?

История с Салли превратилась в ее сознании в некий волшебный, фантастический замок. Их любовь вознесла Мэриэтт на высоты сюрреалистической, почти патологической эйфории, позволявшей моменты счастья, на которые жизнь обычно отпускает недолгие минуты, растянуть на дни и недели. Ни о каком здравом уме и твердой памяти в таком состоянии и речи не было, что лишний раз доказывало ту древнюю истину, что любовь есть род сумасшествия и где нет такого сумасшествия, там нет и любви. Когда все закончилось и ее жизнь рассыпалась на осколки, разумно собрать эти осколки удалось далеко не полностью. Например, вместе с Салли они постоянно бывали в каких-то компаниях, у друзей, у приятелей, у приятелей друзей и так далее. Эти сборища оставили после себя сотню с лишним фотографий. Рассматривая эти фотографии теперь, Мэриэтт поймала себя на том, что не может вспомнить ни одного имени запечатленных там людей и совершенно не помнит, где, что и когда происходило. Временами ей даже казалось (и она внутренне даже поощряла подобные представления), что все это случилось не с ней, а с какой-то другой девушкой, в какой-то иной жизни. Чудо с его чудесными законами и восторгами закончилось, ушло назад в сказку, в него не вернуться, она теперь другой человек, и надо продолжать жить вот на этой грешной земле.