Отсюда, с высоты Хэмингтона, а пуще того – с Райвенгейтской кручи – перед ней открывался весь Лондон. Прямо из-под ее ног распахивался свинцовый простор Твидла, были видны оба поворота, восточная излучина, остров Джексона с Морским Собором, и башни Тауэр Бриджа, разинувшего как раз свою решетчатую пасть, смотрели прямо на Мэриэтт. День был ясный, безоблачный и безветренный, а воздух настолько прозрачный, что Мэриэтт свободно могла различить тени от заклепок и уходящие в полумрак ряды хитро перекрученных ребер жесткости поднятой почти вертикально бернисдельской половины моста. Слева был виден даже мост Путни, от которого в субботу должна была стартовать гребная гонка Оксфорда и Кембриджа. А за рекой, за пестрыми домами набережной, до размытой полосы горизонта разбегались лондонские крыши, над ними – шпили церквей и вдали, южнее, словно плывущий над городом, серо-зеленый ребристый купол собора Святого Павла.

«Лодки, причалы, чайки, баржи, – думала Мэриэтт, – вон та глухая стена – это Арсенал… и что? Это и есть мой дом?»

На этом месте она встала, пошла, натянула походный комбинезон, выкатила «Тарантула» и помчалась в свое любимое волшебное, или, сказали бы герои Алана Александра Милна, Зачарованное место.

* * *

С предгорий Большого Водораздельного хребта, тянущегося далеко на юг, до самых шотландских плоскогорий, сбегало великое множество больших и малых речек, чтобы, спустившись по горам, прибавить полноводности старику Твидлу. Немало их срывалось вниз и со ступеней Райвенгейтского уступа среди мхов и сосен, но две из них – Большая и Малая Ведьмы – выкидывали уж и вовсе цирковой трюк: в самом сердце заповедной лесной чащобы, в тесном скальном провале, поверху заросшим, словно по заказу, кольцом красных кленов, эти речушки, спрыгнув с одиннадцатиметровой крутизны, в буквальном смысле слова проваливались сквозь землю, уходя в бездонную, заполненную водой пещеру – Ведьмин колодец. Колодец этот вел себя странно и подозрительно. В обычное время это было редчайшей красоты лесное озеро, но порой по неведомым причинам вода в нем поднималась и затопляла округу или, наоборот, – опускалась куда-то, обнажая черный и мрачный зев. Была тут и еще одна удивительная особенность: благодаря таинственному эффекту, обрушиваясь с высоты на озерную гладь, обе струи образовывали стоячий пузырь, водную пелерину в форме перевернутой рюмки – дышащей, колеблющейся, переливающейся, но не разрушающейся. Здесь, в запретной Хэмингтонской зоне, мало кто бывал, и Мэриэтт одна, в вечном сумраке меж гранитных стен, могла бесконечно долго смотреть на летящую и танцующую воду и думать о разных разностях.