Нелады проявились незаметно. С какого-то времени – бог знает с какого – все радужные перспективы почему-то начали угасать, восторги стали таять и сходить на нет. Рубежом тут оказался разговор с тихо лучащимся счастьем женихом Олбэни. Они вдвоем осматривали его лондонский дом, решая, какие произвести переделки (родовая берлога, десятилетиями лишенная хозяйской заботы, откровенно требовала ремонта), и тут Корнуолл, без всякой задней мысли, обронил примерно такую фразу:

– Как-никак тут жить нашим детям.

И тут у Мэриэтт в мозгу неожиданно включилась и замигала тревожная красная лампа. «Какие еще дети?» – настороженно спросил ее внутренний голос, и она должна была признаться, что так далеко ее планы не заходили, да и вообще…

Начиная с этого дня Мэриэтт охватили и начали терзать неясные, непонятно откуда набегающие, но очень страшившие ее сомнения. «Со мной что-то не так», – говорила она себе, но что именно, разобрать не могла. Логически выстроенная схема счастья неожиданно начала терять убедительность, словно сквозь нее стали проглядывать тени, смутные опасения, беспокойство непонятного инстинкта.

Наконец однажды, среди ночи, не то чтобы наяву, но и не совсем во сне, она вновь услышала железный плач катящихся от стрелки к стрелке вагонов, голос своего детства. Мгновенно и окончательно проснувшись, она рывком села в постели и уставилась во мрак высокого окна.

«Ты в самом деле готова отдать этой Англии свою жизнь? – опять спросило что-то у нее внутри. – Дети – это не шутка. Ты не из этого мира. Сейчас все хорошо. Сейчас дедушка. Но вспомни, как на тебя смотрит рыжая малютка, принцесса Елизавета. Как говорит – ужас, до чего вежливо. Что у нее на уме? А ведь она станет королевой, и, может быть, раньше, чем ты думаешь. А королева Джингер? Бог весть, сколько ей еще править, а она смотрит на тебя еще вежливей. А ведь есть еще корнуолльская старуха-свекровь, у которой за ширмой воркотни и великосветской одеревенелости ого-го какой нрав. И, кстати, не такая уж она и старуха. И Олбэни. Что знаешь про Олбэни? Вот он скажет: уезжаем в Бристоль. И каково тебе придется в этом Бристоле?»

Наутро в лаборатории, как нарочно, все валилось из рук. Мэриэтт со стуком опустила дверцу вытяжного шкафа, выбежала из комнаты, не обращая ни на кого внимания, проскочила коридор, открыла одну дверь, за ней – вторую, железную, и очутилась в башне. Гремя по рифленым ступеням винтовой лестницы, мимо выбеленных стен, мимо скважин бойниц, вокруг черного столба с бугристыми рубцами сварных швов, она взлетела на самый верх, откинула массивную щеколду и очутилась на полукруглой площадке, обнесенной квадратными каменными зубцами. Дальше уже было только небо.