* * *

Очнулся он, как ему показалось, в то же мгновение и обнаружил, что лежит в полумраке, уткнувшись носом в холодный рельс, и даже не в рельс, а в выпуклую шляпку костыля, который при помощи какой-то железяки прихватывал этот рельс к холодной и шершавой бетонной шпале с орлом на глубоко вдавленном клейме.

Тоннель, практически труба с мутными, туманными стенами. Было немного зябко, явственно сухо, царил полумрак, словно равномерный отсвет в неясной глубине утопленных ламп, единственная, вполне обыкновенного вида колея разбегалась, сжимаясь в точку, в два неразличимых конца. Диноэл поднялся, подвигался, покрутил головой – вроде все цело, – потом выстрелил паутиной из напульсника в ближайший рельс и пошел к стене.

Без толку. Где-то на ладонь рука в эту акварельную размытость еще входит, дальше вязнет, а потом еще плотнее, и втиснуться никакой возможности. Короче, поле – без приборов и оборудования делать нечего.

Диноэл вернулся на пути, еще раз хмуро огляделся и в задумчивости поскреб вновь проклюнувшуюся щетину. Куда идти? Вправо? Влево? И где здесь право и лево? Прямо тоска разбирает. Синдром, столь блистательно описанный Грином, буквально раздирал его надвое, но в итоге неизъяснимая интуиция все же что-то шепнула. Дин медленно, словно через силу, уступая путаным сомнениям, перешагнул тот самый рельс, о который поначалу едва не разбил голову, повернулся вокруг левого плеча, машинально засек время и зашагал вперед, пока что даже не пытаясь хоть как-то осмыслить увиденное.

Впрочем, передышка в челтенхэмских чудесах оказалась невелика – минут пятнадцать, не больше. Позади, из сумрачного тоннельного далека, послышались приближающиеся звуки. Звуки представляли собой негромкое гудение двигателя, то и дело заглушаемое музыкальными фразами, исторгаемыми чьей-то могучей глоткой. Дин, не торопясь, положил руку на рукоять одного из «клинтов». Отойти некуда, но плащ от разных недоразумений защитит, да и не боялся Диноэл недоразумений. Голос не фальшивил в обоих смыслах – певец был явно и неподдельно пьян, и столь же явно обладал несомненным музыкальным слухом, при полном, правда, отсутствии голоса. Диноэл сокрушенно поднял брови – сам он решался что-то напевать разве что под душем, да и то елико возможно тише. Он освободил дорогу и, движимый непогрешимым наитием, продолжил путь в прежнем направлении, слева от рельсов и не очень оглядываясь. Минуты через три с ним поравнялась двухместная самобеглая тележка, конструкцию которой молва приписывает барону Дрезу, или, проще говоря, дрезина с торчащим назад рычагом ручного привода. Дрезина была заставлена коробками, без всякой аккуратности закутанными в брезент, а возлежал на ней здоровенный детина, возрастом ближе к пятидесяти, чем к сорока, в потрепанном песчаном камуфляже, и немилосердно драл горло.