— Фашисты!

Ударило еще раз, но чуть дальше. А потом — раз, и совсем близко, стекла на станционном здании зазвенели, вылетая.

— Уходи! — сказал Борис. — Быстро! Они совсем сдурели, они по станции бьют, может накрыть!

Я хотел сказать ему, чтобы он взялся за мою руку. Может, если у меня получится вернуться, так и Бориса унесет со мной, в семьдесят девятый, где нет войны… А потом вспомнил, что у него тут погиб отец и жива мама, а значит, нельзя ему такое предлагать, нечестно…

— Пока! — сказал я. — Победите, обязательно победите!

И закрыл глаза.

— А ты со своим Васильковым помирись, — сказал Борис. — Нечего ругаться по глупости. И по времени скакать кончай, настоящих фашистов всем хватит…

Я лежал, закрыв глаза, где-то рядом ударила еще одна мина, это было по-настоящему страшно, может быть, поэтому я сразу представил себе нашу станцию «Шахтерская», где никакой войны нет, и никаких мин, и где я сейчас могу быть…

* * *

— Эй, Глеб, ты чего разлегся?

Глеб открыл глаза и увидел Сашку Кофмана. Тот с удивлением смотрел на Глеба. Никакой паники не было, никакие мины не свистели и не бахали, в стороне женщина с детьми стояла возле тепловоза и смеялась.

И Бориса, конечно, тоже не было. Он остался там, в своем две тысячи двадцать втором. В сентябре. За три дня до закрытия железнодорожного сезона.

— Споткнулся, — сказал Глеб, вставая. Сашка с подозрением смотрел на него. Спросил:

— А может, тепловой удар? Если тепловой удар, то надо в тень и холодную воду на голову. Пошли к колонке!

— Не надо мне на голову воду! — запротестовал Глеб. — Какой в мае тепловой удар! Я споткнулся!

— Я даже не заметил, как ты из вагона вышел, — Сашка гнул свое. — Странный ты какой-то сегодня!

— Да уж, — усмехнулся Глеб. — Необычный у меня день. Такой раз в сорок лет бывает. С лишним.

Борис

Вот только что Глеб рядом лежал, щекой в землю вжимался. И вдруг раз — исчез. Словно его и не было. Не растаял в воздухе, а просто исчез. Только книжка фантастическая осталась. И я понял, что он уже дома.

А еще подумал, что мне, наверное, крышка.