Меня не пугали человеческие останки. Подельницей привыкаешь и не к такому. Сколько черепов я отполировала для черного рынка. Смерть для ясновидца – явление обыденное.

Однако ближе к поверхности смерти сопутствовало достоинство, осмысление. К останкам относились трепетно, их омывали, провожали в последний путь со свечами и факелами. Здесь, на глубине, скелеты валялись без малого триста лет – ненужные и забытые.

Когда-то эти разрозненные кости были людьми. Они смеялись и любили, плакали и мечтали. А теперь обратились в прах.

– Вот почему только нам известно про Абаддон. Больше никто не отважился пересечь склеп, – шепнула Рейнельда, утопая в костях по щиколотку. – Как ощущения?

Я сглотнула, прежде чем ответить:

– Никогда не испытывала ничего подобного.

Пыль густым облаком висела в воздухе. А вместе с ней и древние, потрепанные фантомы, озверевшие от прозябания в этом проклятом месте. Запертые здесь души так и не обрели покой. Когда я шагнула с лестницы, под сапогом отчетливо хрустнуло.

– Осторожно, – сдавленно окликнул Мальпертюи. – Если потревожишь останки, фантомы могут преградить тебе путь. – Он вцепился в перила так, что побелели костяшки. – Ненавижу этот участок!

Кости громоздились повсюду. Мне приходилось наступать на них, перешагивать через сваленные кучи, давить их каблуком.

Мы разомкнули строй, каждый выбирался по-своему. Внезапно раздался хруст – я расплющила неприкаянный череп. В тот же миг на меня сторожевым псом кинулся зыбкий полтергейст – поток злобы и ненависти хлынул в эфир. Я застыла, обезображенная шрамами кисть метнулась к груди.

Полтергейст вдруг остановился, как от удара хлыстом, и спешно попятился.

– Рефаитов они боятся, – бросил Арктур, протискиваясь мимо. – Держись в пределах моей ауры.

От его поступи фантомы затряслись мелкой дрожью. Я наконец смогла перевести дух и двинулась следом.

Острые обломки царапали кожу. Ясно теперь, зачем понадобились гетры. Часть пути мы проделали на четвереньках, и я мысленно возблагодарила эфир и за гетры, и за толстые перчатки. Фаланги, зубы, позвоночные хрящи впивались в ладони. Колени шаркали по чужим коленным чашечкам. Я зашептала себе под нос, приветствуя каждый череп, придумывая биографию каждой челюсти. Эта, например, перемалывала свежие устрицы и моллюсков на набережной Сены. Эти пальцы раньше сжимали молоток, кисть, гусиное перо. В ушах гудело. Насквозь продрогшая, я упорно убеждала себя, что все это галлюцинация, последствие лихорадки. Моя ладонь вовсе не угодила в разверстую грудную клетку, а кругом совсем не громоздятся кости.