Среди паломников, ищущих храм Равнодушного Бога, есть один высокий, похожий на ястреба мужчина, который охотно представляется всем по имени, и каждый раз при этом в его глазах стервятника вспыхивает ожидание: неужели оно нам не знакомо? Ревущая пустота нашего невежества вызывает судорогу на его лице, и никто не осмеливается задать вопрос, почему по его вискам стекает масло, которым он намазал свои черные как вороново крыло волосы. Но он уже все заметил, пополнив перечень своих недругов, и лишь качает головой, слишком маленькой для его роста, а каждый стоящий поблизости может услышать негодующее скрежещущее бормотание; потом этот человек уходит прочь в неизвестном направлении, будто петух, исследующий заброшенный курятник.

Хорошо одетый, по всей вероятности знаменитый и настолько привыкший к материальным благам, что готов полностью от них отказаться (по крайней мере, на время), он взял на себя роль проводника, с видом собственника организуя ежевечернюю разбивку лагеря уже с первой ночи после Врат-в-Никуда, после того как были обнаружены покинутые по непонятной причине обиталища Искателей за старым курганом. Так продолжалось и в последующие дни и ночи, хотя его прекрасный плащ изорвался в клочья, при каждом шаге оставляя за собой кружащиеся в воздухе перья, а блеск в его птичьих глазах становился все безумнее под гнетом невероятного одиночества.

Вряд ли стоило завидовать этому человеку. Но следует во имя справедливости заметить, что он нес в себе немало тайных ран. В этом я почти уверен. Если он прошел испытание богатством, то когда-то ему были ведомы и лишения, и если сейчас его не знал никто, то когда-то он пользовался дурной славой или, по крайней мере, известностью.

Ах да, едва не забыл: Сардик Фью — так его звали.

В поисках храма совершенно иного Равнодушного Бога мы наконец доходим до поэтов и бардов. Впереди, в городе Фарроге, их ждал Фестиваль цветов и солнечных дней, великое празднество, чьим апогеем было состязание в стихосложении и песнях, по итогам которого самый талантливый мастер удостаивался Мантии и звания Величайшего Творца Столетия. Кто-то может заметить, что награда эта присуждается ежегодно. Что ж, придется с неохотой признать: сей факт лишь подчеркивает, сколь переменчива человеческая натура, причем касается это не одних только критиков.

Можно не сомневаться: мир людей искусства подобен запутанному лабиринту, населенному хорьками. Длинные, покрытые черным мехом тела снуют под ногами, кусая за пятки. Приходится танцевать ради славы, задирать юбки или протягивать руку за морковкой ради мгновенной радостной дрожи оттого, что тебя признали, или еще одного дня передышки от жестоко грызущего мира конкурентов. Под довольными улыбками, радостными кивками, похлопываниями по плечу и прочим кроется мрачная правда: нет никаких огромных масс зрителей, способных ублажить их всех. Сколь бы оскорбительным это ни казалось, вся аудитория состоит из пяти человек, четверых из которых сам творец прекрасно знает и не воспринимает их мнение хоть сколько-нибудь всерьез. А кто, спросите вы, тот пятый? Тот незнакомец? Тот всемогущий арбитр? Сие никому не ведомо. И это сущая пытка.