Но вот что известно наверняка: на одного обычного человека приходится слишком много творцов. И потому каждый поэт, каждый художник, каждый бард и каждый скульптор мечтает об убийстве. Лишь бы схватить покрепче эту корчащуюся рычащую тварь и швырнуть ее в толпу своих врагов!

В этом смысле те творцы, что присоединились к внушающей страх группе паломников, действительно нашли ответ на самые страстные свои молитвы. Сжальтесь над ними.

Но хватит сострадания. Поэт свил себе гнездо и вынужден теперь торчать в нем среди кишащих червей, заполняющих все трещины сомнений и развилки изменчивого таланта. Взгляните же на Калапа Роуда, старейшину творческого цеха Апломба, представители которого восседают на ненадежных жердочках высоко над усыпанным пометом полом клетки (естественно, золоченой). Это уже двадцать третье путешествие Калапа через Великую Сушь в муках вдохновения, но он пока что еще ни разу не завоевывал Мантию.

Его жизнь, долгая и несчастливая, уже приближается к столетнему рубежу. Можно даже утверждать, что Калап Роуд сам является Мантией, хотя никто не станет радостно прыгать от перспективы пригласить его к себе в дом, пусть даже на пару недель. Лишь жалкий набор алхимических средств, доступный богатым и отчаявшимся (как же часто оба этих понятия сплетаются в объятиях на одной и той же скрипучей кровати!), позволяет ему победить трех каркающих ворон — старость, смерть и тщеславие, и Калап Роуд остается полной надежды губкой, пахнущей миндалем, чесноком и желчью ящериц, — губкой, очищающей пыльную чашу.

Благодаря чудесным эликсирам и до отвращения крепкому здоровью Калап Роуд выглядит вдвое моложе своих лет, если не считать той жестокой злобы, неизменно сквозящей у него во взгляде. Этот человек до сих пор ждет признания своего поэтического дара (ибо даже в городе Апломбе он прославился вовсе не талантом, но жалким насилием, ударами в спину и грязными тайными махинациями, а стада прихлебателей обоего пола готовы, по крайней мере внешне, терпеть его капризы; и что хуже всего, несчастный Калап знает, что все это лишь обман). Хотя Роуд украл тысячу сонетов, десятки эпических поэм и миллионы умных мыслей, опрометчиво высказанных в пределах досягаемости его ушей талантливыми выскочками, в глубине души он осознает, что смотрит, раскрыв рот, в окружающую его со всех сторон бездну, чувствуя, как завывающий ветер грозит сбросить незадачливого поэта с жердочки. Куда подевалась золоченая клетка? Где все те дурни с белыми головами, на которых он испражнялся? Вокруг пусто, а если взглянуть вниз — точно так же ничего нет и там.